Юлий Буркин
Изумрудные росы

Цветы на нашем пепле – 2

 www.fenzin.org
«Изумрудные росы»: Эксмо; 2005
ISBN 5‑699‑12604‑X

Аннотация 

Роман «Изумрудные росы» является продолжением истории, рассказанной автором несколько лет назад в книге «Цветы на нашем пепле» и высоко оцененной как коллегами, так и читателями (премия «Странник‑2000»). Его герой, астробиолог Грег Новак, возвращается на Землю спустя много тысячелетий после начала неудачной экспедиции в поисках новой родины для человечества. Однако жизненное пространство уже занято. Отныне решать, жить оставшимся нескольким сотням людей рядом с новыми хозяевами планеты или нет, будут разумные бабочки, крылатые лилипуты — порождение фантазии ученых, созданные когда‑то то ли во имя науки, то ли для забавы. Однако жизнь воздушной Империи совсем не похожа на сказку. В первые же дни Новак, попав в рабство, становится невольным участником заговора, звездной войны и нового космического путешествия теряя Землю теперь уже навсегда…

Юлий Буркин

Изумрудные росы

(Цветы на нашем пепле — 2)

Часть I
ЯЩЕРИЦА ОТБРАСЫВАЕТ СВОЙ ХВОСТ

Глава 1

Заглядевшись на красу росы,
Не заметил, как промокли крылья,
Но паук, не пользуясь бессильем,
Тоже смотрит на красу росы.
Крылья высохли, ты стал свободен, взмыл…
Тут и в паутину угодил.
«Книга стабильности» махаонов, т. II , песнь IX ; «Трилистник» (избранное)

Гpeг застонал и сморщился от боли. Так всегда бывает после продолжительного анабиоза, во всяком случае, с ним: тело оживает, и по нему прокатываются волны легких судорог. «Но я жив!» — была его первая мысль после бесконечного вялого сновидения. Грег с трудом разлепил веки, но взгляд не фокусировался, а яркий свет резанул по глазам и заставил зажмуриться вновь.
Сердце гулко стучало в ушах: как бы ни были замедлены анабиозом жизненные процессы, все‑таки они шли, в организме накопились токсины, и теперь сердце интенсивно прокачивает кровь через почки. Говорят, если пристрелить медведя сразу после спячки, его мясом можно отравиться…
Представив себя медведем в берлоге, Грег невольно хохотнул и тут же зашелся в приступе удушающего кашля. Боль, которая стала уже не такой острой, от кашля вновь вскипела в теле, на глаза навернулись слезы и потекли по вискам к ушам, что, кстати, говорило о наличии гравитации. Грег хотел вытереть их, но не смог даже приподнять руку. Неужели он провалялся в саркофаге столько, что атрофировались мышцы? Текли не только слезы, Грег чувствовал, что влага сочится и через мочеточный канал, но как раз это его не беспокоило. Это было естественно и могло случаться и во время сна. На то и катетер.
Кашель утих, стало немного легче. Грэг вспомнил, на что его состояние похоже более всего. На ужасное похмелье после грандиозной пьянки. «А может, так оно и есть? — подумал он, не веря себе. — Может, еще и не было никакого полета? Был лишь пьяный полусон‑полубред про странные и страшные миры. А он себе валяется сейчас на кровати в центре подготовки участников звездной программы, и с минуту на минуту ворвется босс, чтобы заорать: „Какого хрена ты себе позволяешь, долбаный астронавт! Штраф — тридцать процентов от месячной стипендии!..“
Прекрасно сознавая, что все это неправда, Грег еле удержался, чтобы не прыснуть снова, и тут же понял, откуда берется эта противоестественная смешливость. Из эйфории, вызванной переизбытком кислорода, усиленно подающегося при пробуждении. Грег удержался от улыбки и, вместо этого оскалившись, опять попытался приоткрыть веки. Чуть‑чуть. Это ему удалось, но слезы преломляли свет, и изображение было расплывчатым. Грег моргнул и наконец широко открыл глаза.
То, что он увидел, скорее даже не потрясло, а обидело его. Стоило ли так мучиться, стараясь проснуться, чтобы оказаться в другом сне. С ним уже бывало такое: снилось, что проснулся… Снаружи продолговатую прозрачную крышку саркофага облепили маленькие, сантиметров десяти в высоту, человечки с крыльями, как у бабочек, и в одежде. Они внимательно следили за его мимикой и вроде бы переговаривались друг с другом. Звук через крышку не проникал, но время от времени губы то одного, то другого существа шевелились.
Грег лежал и смотрел на них целую минуту. Две. Три… Пока с леденящей отчетливостью не осознал, что это не сон, а все‑таки явь. «Итак, наша последняя отчаянная попытка вернуться на Землю не удалась, — подумал Грег. — Чего и следовало ожидать». Астронавигатор Барри Ленц предупреждал, что после десяти лет хаотических прыжков через гиперпространство он не может гарантировать точное попадание корабля в пределы Солнечной системы.
А запасов полония хватало лишь на один прыжок. Потому‑то и было решено отключить автоматическое прекращение анабиоза. Если корабль вынырнет в Солнечной системе, его обнаружат и экипаж оживят. Если же нет, то спастись самостоятельно нет ни малейшей возможности. Тогда уж лучше спать — авось все‑таки найдут когда‑нибудь. Или умереть во сне, а не грызть друг другу глотки за воздух, воду и пищу, чтобы продолжать бессмысленное существование на борту похороненного в пустоте корабля.
Это решение не было демократическим, о нем знали только пять членов капитанской коллегии, в которую входил и Грег. Остальные члены экипажа, ложась в саркофаги, понятия не имели, что засыпают, скорее всего, навсегда… Теперь‑то стало ясно, что это не совсем корректное решение на тот момент было единственно верным. Потому что занесло их черт знает куда и болтались они тут черт знает сколько. И все‑таки их нашли. Пусть не люди, но нашли!.. «И наконец‑то обнаружен мир, населенный явно разумными существами», — Грег улыбнулся одновременно и горько, и торжествующе.
Ведь именно такой мир искали они все десять лет экспедиции, но находили лишь песчаные бури в азотистой атмосфере да мертвенные хлористые болота. Жизнь обнаружилась лишь однажды, но не только без признаков разума, а такая, что в миг убила двенадцать членов экспедиции — всех, кто вышел из корабля на альфе Ганимеда. И убила бы еще больше, если бы они вовремя не унесли ноги с этой жуткой планеты. Так что Грегу, имевшему очень сомнительную специальность «астробиолог», применить свои знания за все эти годы не пришлось ни разу. Зато уж здесь явное раздолье.
Тем временем люди‑бабочки одновременно вспорхнули с крышки саркофага, и миг спустя та поползла в сторону. Грег сообразил, что это дело рук братьев по разуму, и удовлетворенно отметил про себя, что техническая мысль им не чужда. Чувствовал он себя вполне сносно, но попытка шевельнуть рукой или ногой вновь не принесла успеха. Он скосил взгляд и обнаружил, что весь с ног до головы окутан тонкими полупрозрачными нитями, напоминающими рыболовную леску.
«Вот как! — подумал Грег. — Не слишком‑то вы гостеприимны? Итак, я — Гулливер в стране лилипутов?.. Только раз уж снимали крышку, чтобы связать, зачем обратно‑то закрыли?» И тут же сам ответил на свой мысленный вопрос: чтобы вывести его из анабиоза. Ведь это делается с помощью определенных добавок в дыхательную смесь, которая закачивается под крышку. Выходит, они во всем разобрались!
— Эй, черти, — сипло произнес Грег, прекрасно сознавая, что его не поймут. Люди‑бабочки уставились на него. — Что вы собираетесь со мной делать?
Из группы инопланетян, стоявших на пульте ручного управления саркофагами, выпорхнули три фигурки и полетели к нему. Через несколько секунд они опустились справа от его лица, и, чуть повернув голову, Грег смог хорошо их разглядеть. Если бы не сине‑зеленые переливчатые крылья со светло‑коричневыми пятнами и игольчатыми стрелками внизу, это были бы самые настоящие люди. Маленькие, но люди.
Тела и лица двух полуголых мужчин по краям были неестественного золотого окраса и лишь чуть‑чуть прикрыты лиловыми набедренными повязками. В руках они держали что‑то очень похожее на огнестрельное оружие. «Это охрана того типа, который между ними», — догадался Грег.
«Тип» был одет в белоснежные шальвары и такую же белоснежную блузу. Он был безоружен. Крылья его были несколько иными по форме, чем у остальных, и без пятен. Скуластое лицо было смуглым, волосы и глаза — светлыми, от осанки веяло гордостью.
— Ну и что? — сварливо сказал Грег. — Долго будем пялиться?
Смуглый явно ритуальным жестом приложил обе руки ко лбу, опустил их, а затем тонким и певучим, но твердым голоском произнес:
— Как имя твое, бескрылый?
У Грега от удивления отвисла челюсть. Однако он быстро взял себя в руки.
— Откуда вы знаете английский? — спросил он, удивляясь бестолковости, с которой он, оказывается, провел первые мгновения контакта с внеземной цивилизацией.
— Я, император Лабастьер Первый, внук бога и правитель этого мира, знаю все языки бескрылых… — человечек приостановился, а затем как бы поправился: — …людей. Много надписей на этом диалекте в корабле. Я понял, что нужен английский.
Откуда он знает все языки людей? Но об этом позже. Сейчас — самое важное.
— Где я нахожусь? Как вы называете свою планету? — спросил Грег.
Голос крылатого правителя прошелестел нечто несусветное, а затем он сказал:
— Так наша планета называется на языке нашем, но ты понять не можешь.
Грег сообразил, что вопрос им был задан некорректно, и переформулировал его:
— А как называется это место на моем языке?
— Вы называли эту планету «Земля», — ответил Лабастьер.
— О, господи! — выдохнул Грег.

Теперь он уже не мог сказать уверенно, что лучше: быть спасенным инопланетянами вдали от дома или обнаружить, что ты на родной планете, но вместо людей она населена какими‑то «теплокровными бабочками»… Стоило ли так спешить домой, лишь для того, чтобы убедиться, что его захватили маленькие крылатые монстрики?
После того как Грега странным образом покормили странной пищей, вкуса которой он так и не смог разобрать, он вновь помочился (работают, работают почки!) и теперь вместе с едой переваривал свой разговор с Лабастьером Первым. Если сначала тот строил фразы довольно коряво, то вскоре стал разговаривать вполне гладко.
«…Зачем вы меня связали? — спросил Грег правителя. — Почему не будите остальных?»
«Вы большие и сильные. Я не уверен, что вы нужны нам, а мы вам. На Земле нет места двум таким разным расам, хотя я и имею на этот счет сомнения».
«Зачем же вы разбудили меня?»
«Я долго думал, стоит ли это делать. Годы. Я нашел три причины, по которым следовало разбудить тебя».
«Что это за причины? Какая первая?»
«Вы — нечто новое в моем мире. В нем так давно нет ничего нового, что я уже устал от этого».
«Вторая?»
«Та же. Вы были в других мирах и можете о них рассказать».
«А что за третья причина?»
«Вы — наши предки и создатели. Вы сделали нас из себя. Я испытываю к вам нечто вроде благодарности потомка. Я ощущаю связь между нами, так как я получил в наследство и ваши знания».
«Тогда развяжи меня».
«Тебя развяжут, но только после того, как доставят с орбиты на Землю. Я один понимаю, что мы обязаны вам своим существованием, но я же один отвечаю и за свой народ, за его безопасность. Я отвечаю за все. Я хочу говорить с тобой, пока мы не решим вместе, как нам с вами поступить, и пока ты не расскажешь обо всем, что видел в иных мирах».
«Почему ты выбрал именно меня?»
«Мне было все равно. Я не знал, кто из вас главнее, кго умнее и ответственнее. Я выбрал тебя».
«Почему?»
«Ты ближе других к выходу. Легче транспортировать. И самец. С самцами проще».
«Это точно, — усмехнулся Грег. — И как долго ты собираешься со мной говорить?»
«Сколько понадобится. Если мы найдем ответ быстро, то и говорить будем недолго. Если ответ спрятан, будем говорить годы. Я не ограничен во времени, я бессмертен. Если до того, как будет принято решение, ты умрешь, я разбужу другого бескрылого…»
Грега такая перспектива не слишком‑то обнадежила. Но упрекать Лабастьера в нелогичности не приходилось.
Почему корабль вынырнул в таком далеком будущем?! Судя по всему, с момента его старта на Земле прошли сотни тысяч лет. Человечество успело погибнуть, а на его останках появилась и расцвела махровым цветом цивилизация этих чертовых бабочек! О том, что после каждого гиперпрыжка земное и бортовое время будет основательно различаться — на годы или даже десятилетия — было известно. Но такая разница… Впрочем, природа гиперпространства почти не изучена, мало ли какие там могут быть аномалии…
Кроме отброшенной сразу идеи, что все это сон, у Грега появилось и предположение, что «внук бога» просто врет и что корабль все‑таки не в Солнечной системе, «бабочки» все‑таки инопланетяне да к тому же еще и телепаты. Отсюда и знание языка… Зачем врет? А кто его, врага, поймет… Но эта версия показалась Грегу даже менее правдоподобной, чем предложенная Лабастьером, да к тому же еще и по‑детски глупой. Нет, скорее всего, дело обстоит именно так, как тот и говорит.
В таком случае нужно приложить все силы, весь интеллект и все дипломатические способности к тому, чтобы вывести из анабиоза экипаж и создать на Земле человеческую колонию… «А для начала надо уговорить императора разбудить хотя бы Клэр, без нее мне будет совсем уж тяжко…» На миг ему стало страшно и больно от мысли, что ничего из того, что он любил, больше нет, что сейчас он, наверное, единственный в мире живой и бодрствующий человек. Грег был готов к тому, что никогда больше не увидит оставшихся на Земле близких, но чтобы все человечество… С другой стороны, засыпая, он был почти уверен, что не проснется вовсе…
Мысли Грега прервало появление команды из нескольких десятков бабочек, взявшихся за его транспортировку. Надо отдать им должное: они верно сообразили, как это делать. Отсоединили катетер, сняли с головы датчики биоэлектрической активности и мозгового давления. Затем отключили искусственную гравитацию, после чего, ухватившись за прозрачные путы и мелко трепеща крыльями, оторвали его невесомое тело от ложа и головой вперед повлекли к стыковочному модулю. «Как муравьи гусеницу», — подумал Грег.
Он пытался заговорить с ними, но то ли им было запрещено общаться с ним, то ли человеческим языком владел только их отсутствующий сейчас босс… Почему только он? Загадка. Он сказал, что получил в наследство знания людей, но, как и почему, не уточнил.
Все‑таки масса человеческого тела для миниатюрных бабочек была слишком велика: сперва они тащили Грега очень медленно, а когда разогнались, не вписались в поворот ведущего к шлюзу коридора и довольно ощутимо треснули свой груз башкой о стену.
— Эй, эй! Полегче! — прикрикнул Грег, но с тем же успехом он мог бы разговаривать и с обычными мотыльками.
«Всегда не любил насекомых, — размышлял Грег. — Может, это и не совсем правильно для биолога… Впрочем, ученый вовсе не обязан любить объект своего изучения. Никогда я не мог понять, что красивого видят некоторые люди во всяких там бабочках, стрекозах и прочих жужелицах. Особенно в бабочках. Крылья разноцветные, как лепестки цветов, но между ними — гусеницы с тупыми злобными глазками…»
Грегу вспомнилось, как в детстве он разглядывал пойманную бабочку через увеличительное стекло, и его передернуло даже сейчас. Визуальным изучением его любознательность тогда, кстати, не удовлетворилась. Каких только опытов ни проводил будущий астробиолог с бедным насекомым, пока в результате оно не издохло… Похоже, теперь его настигла расплата за эту детскую шалость.
Словно в подтверждение крылатые носильщики снова стукнули его тем же самым местом о край проема шлюзовой камеры, и Грег, сморщившись, охнул. «И куда, интересно, они меня тащат? — подумал он. — Если в свой корабль, то откуда у них там столько места? Или они сделали корабль специально для меня?.. Вполне вероятно, — допустил он. — Похоже, их технологии развиты ничуть не хуже, чем когда‑то у людей. Пристыковаться к чужому кораблю, да так точно, чтобы автоматика сработала и впустила внутрь, не так‑то просто».
…Места было предостаточно, да и вообще, преодолев некоторый культурный шок, Грег понял, что корабль бабочек подозрительно похож на человеческий. Точнее, он словно был сделан по человеческим чертежам, лишь наскоро подогнанным под возникшие новые требования нынешних владельцев.
Нет, дизайн, конечно, отличался сильно, это‑то Грега сперва и сбило с толку. Не было привычной четкости геометрических форм и линий, не было прямых углов и ровных окружностей — стены как будто руками вылеплены из глины. Непривычной была и окраска: плоскости испещрены разноцветными темными разводами и потеками… Но размеры, расположение и технические решения тех или иных блоков — от дверных шарниров до осветительных приборов — практически совпадали с привычными Грегу. И вновь вспомнились слова Лабастьера о том, что он — наследник человечества… А еще он понял, что это не звездолет, а шаттл, не имеющий гиперпространственного привода и движущийся лишь на поглотителях.

Перелет длился несколько не самых приятных для Грега часов. И так‑то тело после анабиоза не прекращало ныть — пусть не так сильно, как вначале, но все же ощутимо, а теперь еще и затекло от связывающих его пут. К тому же Грега подташнивало от незнакомой пищи, а в животе что‑то усиленно булькало и тяжело, с резью, перекатывалось с места на место. В довершение ко всему то ли пилот оказался отменным лихачом, то ли бабочки легче людей переносят перегрузки, но сразу после расстыковки корабль рванулся так стремительно, что глаза у Грега полезли из орбит, и его вырвало.
Впрочем, пожаловаться было некому. Он в полном одиночестве лежал на том, что только что считал потолком, стонал и шептал в адрес крылатого пилота все проклятия, которые только мог припомнить. Потом переключился на императора Лабастьера и дополнил лексический состав своей речи отборной нецензурной бранью, резонно рассудив, что таким неосторожным с собой обращением он обязан именно ему. «Ему же на меня наплевать. Если я сдохну, он „разбудит другого бескрылого“, мать его так!..»
Посадка была еще ужаснее, но тут уже Грег просто потерял сознание.

Глава 2

О, нет, постой, не складывай крыла,
Чтобы себя убить. Не надо, что ты?
Судьба и так не много дней дала,
А ты ее торопишь для чего‑то…
Подумай: ведь, возможно, смерть твоя
Сама стоит за ближним поворотом.
«Книга стабильности» махаонов, т. XIII , песнь XII ; «Трилистник» (избранное)

Очнувшись, Грег обнаружил, что уже не связан. Кряхтя, приподнялся, огляделся и присвистнул. Он сидел на циновке посредине лесной поляны. Лес производил впечатление тропического, однако было не жарко, а даже прохладно, и воздух был, похоже, слегка разрежен. Грег машинально потрогал свое лицо и нащупал густую щетину, точнее, даже небольшую бороду: как ни замедлены были в анабиозе биологические процессы, они все же текли.
Сразу бросался в глаза высоко выдающийся из‑за деревьев серебристый купол шаттла, находившегося невдалеке. Корабль был, конечно, поменьше, чем их «Стар Стрейнджер», но размеров все же внушительных, а вовсе не «лилипутских», и формы практически той же.
Окончательно придя в себя, Грег зябко повел плечами и обнаружил, что, во‑первых, он одет в серые, похоже, шелковые шальвары и блузу с большим красным крестом на груди («тоже мне, „скорая помощь“…). Во‑вторых, что в некотором отдалении, окружив его, неподвижно висят несколько летательных приспособлений, похожих на разрезанные пополам мячи для регби, а на них, застыв, сидят по две вооруженные человекобабочки. И, наконец, в‑третьих, что его шею плотно облегает металлический ошейник.
Грег потрогал его рукой. Металл был гладким, без всяких там шипов. А то уж он подумал, что это нечто вроде рабской колодки, которая должна причинять ему боль и неудобства. В то же время на ошейнике не обнаружилось ни застежки, ни шва, словно тот был цельнолитой.
Вместо естественного, казалось бы, в этой ситуации шума космодрома вокруг стояла девственная природная тишина. Лишь листья деревьев шелестели на легком ветерке, и Грег подумал, что мир бабочек, наверное, очень экологичен. Он понятия не имел, что делать дальше, и поискал взглядом императора Лабастьера. Но, не обнаружив его, поднялся во весь рост и, разминая затекшие члены, сделал несколько гимнастических движений. Тут только Грег заметил, что на ногах у него пластиковые краги из его космической амуниции.
Флаеры бесшумно поднялись вместе с ним и теперь вновь висели на уровне его лица. Внезапно, так, что Грег подпрыгнул от неожиданности, в правом ухе раздался отчетливый голосок императора:
— Ты в родном гнезде, бескрылый. Приветствую тебя от имени всех его сегодняшних обитателей.
Грег сунул палец в ухо. Так и есть. Он извлек оттуда что‑то мягкое, розовое и овальное, напоминающее поролоновый тампончик. Штуковина необычная, но назначение ее ясно — дистанционный наушник. Грег вложил его обратно в ухо и спросил:
— А где ты есть, император?
— Позади тебя, — отозвался тот.
Грег обернулся и действительно увидел правителя сидящим на флаере возле пилота. Этот летательный прибор отличался от остальных: он был украшен колечком с зеленым камнем, похожим на изумруд. Если бы Грег не был уверен, что это не так, он бы решил, что перед ним перстень с человеческой руки.
— И что дальше? — спросил Грег.
— Не понял, — отозвался император.
— Я спрашиваю, что мы будем делать дальше?
— Двинемся в город.
— В город? Значит, у вас есть города?
— Есть, — лаконично согласился император.
— А зачем мы туда пойдем? — поинтересовался Грег.
— Чтобы мне удобнее было беседовать с тобой, чтобы было интересно моим подданным.
— А если я не захочу? Если я сейчас брошусь в чащу и убегу? — Грег, конечно же, не собирался этого делать: его вовсе не радовала идея жить в лесу единственным в мире человеком, но он хотел услышать ответ. И он услышал:
— Если ты не будешь послушным, тебе будет больно.
— Ты хочешь сказать, что твои солдаты будут палить в меня из своих пукалок? — Грег презрительно усмехнулся. — Да я одним ударом разнесу эту команду лилипутов.
— Я не хочу делать тебе больно, бескрылый, — сказал император вместо ответа.
— Сделай, сделай, — попросил Грег. — Мне интересно. И, кстати, будь любезен, не зови меня «бескрылым», я же не называю тебя «крылатым». У меня есть имя — Грег Новак.
— Ты действительно хочешь боли, Грег Новак?
— Да, давай, — кивнул головой тот.
Император сделал своими ручками какое‑то неуловимое движение, и в тот же миг жгучая молния пронзила все тело Грега с головы до пят. Дыхание перехватило, он пошатнулся, но на ногах все‑таки устоял. Боль длилась только миг, а когда прекратилась, осталось жжение на шее. Тут только он осознал назначение металлического ошейника. Задыхаясь, он схватился за него обеими руками… Вскоре воздух вновь стал поступать в легкие, и Грег прохрипел:
— Где город? Куда идти?..

К городу они выбрались только к вечеру. В начале пути беседа не клеилась, тем более что Грегу не хватало воздуха и он сильно уставал. Но понемногу разговор сделался более оживленным. (Кстати, оказалось, что красный крест на груди Грега — государственная символика той части империи бабочек, где приземлился шаттл.)
— Скажи, Грег Новак, — спросил Лабастьер, — как бы ты сам поступил на моем месте? Если бы ты правил своим миром и вдруг с неба спустились бы великаны и сказали, что это их земля, потому что они жили здесь раньше?
Вообще‑то великаны пока еще ничего не говорили, но вопрос хороший. Уместный. Грег подозревал, что люди сперва закидали бы таких непрошеных титанов термоядерными ракетами, а потом уже подумали, правильно ли они поступили. Но такой ответ был явно не в его интересах.
— Есть такое понятие «демократия», — сказал он, даже сам слегка морщась от затхлости своих речей. — В него включается и то, что всякий разумный индивидуум имеет право на жизнь и на тот образ жизни, который считает правильным. Если, конечно, это не ущемляет интересы других граждан. Демократия — ключевое понятие нашей цивилизации…
— Поэтому вы и уничтожили себя? — отозвался Лабастьер, и Грегу показалось, что он уловил в его интонациях иронию. — В вашем мире не смогли сосуществовать несколько рас, относящихся к одному виду. Они могли бы ассимилироваться, а вместо этого убивали друг друга. А в моем мире сосуществуют виды бабочек, не способных к ассимиляции. Не значит ли это, что наш образ жизни правильнее? А у нас нет этой вашей демократии. Когда‑то мы тоже воевали и истребляли друг друга, пока это неразумное занятие не прекратил единый правитель.
— Ты? — как можно ехиднее спросил Грег.
— Да, — без малейшего смущения отозвался император, и Грег понял, что пуля его сарказма угодила в молоко. Тогда он заговорил серьезно:
— Это называется тоталитарное общество. В истории людей их было немало, но, как правило, все они плохо кончали, и граждане таких государств не были счастливы. Кстати, правители таких государств тоже кончали не лучшим образом.
— Знаю, знаю. Но у вас не было такого правителя, как я — бессмертного и единого в тысячах тел. Я не делю наше общество на избранных и неизбранных, что делали все ваши правители, наши касты имеют сугубо профессиональные различия. Во главе ваших обществ стояли такие же люди, как и все прочие, с такими же низменными интересами и страстями. Они не могли отрешиться от них для всеобщего блага. Если бы вами взялся управлять спустившийся с неба бог, вы бы продолжали держаться за свою демократию?
— Думаю, да, — честно сказал Грег. Он был уверен, что правители его времени не отдали бы свою власть даже богу.
— Но ведь он мог бы спасти ваш мир от гибели…
Грег в это время перебирался через небольшой ручей и был слишком занят, чтобы ответить сразу, но как раз это подсказало ему ответ. Оказавшись на другой стороне, он присел отдохнуть, отдышался и тогда сказал:
— Был в нашей истории такой случай. Бог спустился на землю, ходил по воде, творил чудеса и обещал всем спасение. Ничего не вышло, его убили.
— Он был слаб, а я сильный.
— Мне трудно спорить с тобой, император, я ведь не знаю, кто ты и откуда взялся. Не делай мне, пожалуйста, больно, но я замечу, что, хоть ты и называешь себя «внуком бога», на бога ты совсем не похож…
Грег услышал тихое покашливание и, обернувшись, с изумлением обнаружил, что Лабастьер смеется. Грег слегка смутился, но все‑таки продолжил:
— Я до сих пор не знаю, откуда ты знаешь наш язык и наши технологии. Ты говоришь, что знаешь о нас все, а я не знаю о вас ничего, и это как‑то нечестно…
— Хорошо, хорошо, — согласился император, продолжая посмеиваться. — Я уже вознагражден за то, что решил разбудить тебя. Ты сумел развеять мою скуку… Что ж, начнем с этого. Я расскажу тебе о нас и о себе. — Он помолчал, словно выбирая, с чего начать, затем произнес: — Мы появились благодаря вашему соплеменнику Роберту Страйку.
— Страйку?! — воскликнул Грег. — Да я его знаю! Замечательный ученый и инженер!
— Ваш мир был велик, — заметил Лабастьер, и Грег понял, на что тот намекает, — что в такое совпадение слабо верится.
— Да я серьезно говорю! — чуть ли не обиделся он. — Мало того, что Роберт был знаменитостью, я был знаком с ним лично. Он был руководителем группы по разработке системы жизнеобеспечения нашего корабля. — И тут Грега осенило. — Я, кажется, понял! Ваше появление на свет как‑то связано с Фондом Выживания Человечества. Идею биохранилища, с которой Боб носился как с писаной торбой, Мировой Совет не поддержал, и все средства пошли на постройку нашего звездолета… Но мало ли что еще он мог напридумывать в рамках той же программы…
— Почему человечество так боялось погибнуть? — поинтересовался Лабастьер.
— Странный вопрос, — удивился Грег. — А вы что, не боитесь смерти?
— Я спрашиваю, почему людям казалось, что они могут уничтожить сами себя? Почему им казалось это столь вероятным? Ведь они не хотели этого, раз принимали против этого меры.
— Ах, вот ты о чем… Ну‑у… Во‑первых, все‑таки не обязательно сами себя. Могла прилететь какая‑нибудь комета или мог случиться какой‑нибудь катаклизм — наводнение, оледенение, взрыв на Солнце… Но и сами себя — тоже… Нас было слишком много. А Земля не так уж велика. Перенаселение — бич человечества.
— Сейчас суша Земли в пять раз меньше, чем тогда, но мы не страдаем от перенаселения.
— Вы и сами маленькие, — сказал Грег и вспомнил, что и в его время в качестве одного из решений проблемы перенаселения предлагалась гормональная перестройка человечества, с тем чтобы люди будущих поколений стали на порядок меньше ростом. Меньшая занимаемая площадь жилья, меньшее количество необходимой пищи и одежды… Учитывая, что производство тогда уже было почти полностью автоматизировано, это было вполне реальным решением.
С медицинской точки зрения здесь тоже не было ничего невозможного: методика была разработана досконально… Тот же Страйк был ярым приверженцем этой идеи. Но когда попытались обсуждать ее на мировом уровне, правительства перегрызлись друг с другом: каждое хотело, чтобы остальные своих граждан уменьшили, а оно — нет. Параллельно с этим начались народные волнения: далеко не всякий хотел «уродовать своих детей», ну а под корень эту идею зарубил Ватикан, предав ее анафеме. Так что дело все‑таки не в перенаселении…
— Дело все‑таки не в перенаселении, — повторил он мысль вслух, — дело в политических и конфессионных разногласиях… То тут, то там возникали очаги напряженности, локальные войны, бунты роботов… А оружие стало уже таким мощным, что какой‑нибудь идиот в одиночку мог взорвать всю Землю…
— И ты, бескрылый, учишь меня, как управлять обществом?
— Никого я не учу, — обиделся Грег, поднялся и двинулся дальше. — И я уже просил не называть меня «бескрылым»… Между прочим, это ты обещал мне рассказывать вашу историю, а рассказываю все время я.
— Такова твоя невыдержанная натура, — заявил император. — Ты — единственное на земле существо, которому я позволяю перебивать себя. Что ты регулярно и делаешь.
«Ладно, ладно, — подумал Грег, — попросишь, слова не скажу…». Но тут же, противореча своим мыслям, полюбопытствовал:
— А почему ты мне это позволяешь?
— Потому что узнавать я люблю больше, чем сообщать. А от своих подданных я не могу узнать ничего нового. А также потому, что ты полностью в моей власти и я всегда могу остановить тебя. И еще потому, что никто из окружающих не понимает нас и мой престиж в глазах подданных не страдает.
«Ответ, как всегда, логичный и исчерпывающий, — подумал Грег, — но если ты такой крутой, чего ж ты так трясешься за свой престиж? Видно, все‑таки не все довольны твоей властью…» Но произносить это вслух Грег не стал.
— Понял, — отозвался он вместо этого. — И все‑таки я жду твоего рассказа.
— Хорошо, — согласился император, — но если тебе захочется что‑то добавить, перебивай… То, что ты сообщил о Роберте Страйке, удивительно, но вполне вписывается в то, что известно мне. Похоже, он все‑таки настоял на своем. Запуск вашего корабля и создание хранилища эмбрионов преследовали одну и ту же цель — сохранить человечество.
Далее Лабастьер Первый поведал Грегу о том, что «биохранилище» с человеческими эмбрионами люди расположили внутри Эвереста (на случай потопа), а на орбиту вокруг Земли запустили спутники, которые должны были бы зафиксировать гибель человечества, если таковая произойдет, а затем, регулярно зондируя атмосферу и почву, дождаться, когда Земля вновь станет пригодной для обитания человека, и запустить «инкубатор».
Однако времени между катастрофой и этим моментом могло пройти слишком много. Через сотни тысяч, а то и миллионы лет эмбрионы человека могли погибнуть, несмотря на все ухищрения ученых. А вот эмбрионы насекомого могли бы сохраняться в десятки раз дольше. И тогда люди создали «запасной вариант»: совершенно новый вид разумного существа — нечто среднее между человеком и насекомым…
— Кретины! — возмутился в этом месте Грег. — Я всегда был уверен, что ученые — безответственные кретины. А о том, что будет, когда вылупятся и те и другие, они подумали?!
— Ты их недооцениваешь, — спокойно откликнулся Лабастьер. — Если бы ожили эмбрионы бескрылых, наши куколки были бы автоматически уничтожены. Но этого не случилось. Выжили только мы.
— Проклятье! — воскликнул Грег, и Лабастьер вновь усмехнулся его непосредственности. А затем поведал, как его отец по имени Рамбай и мать, Ливьен, нашли останки «биохранилища», а в нем и банк человеческих знаний.
Император не смог понятно объяснить, каким образом все эти гигантские залежи информации, предназначенные людьми для возрожденных потомков, полностью были влиты ему в голову. Грег понял лишь то, что роль в этом сыграли предрасположенность бабочек к телепатии и какой‑то специальный способ хранения знаний, связанный с особенностями их биологии. Живые хранилища знаний назывались «думателями».
Другими словами, еще задолго до обнаружения «биохранилища» человекобабочки создали собственную, отличную от людской, цивилизацию, немалую роль в которой играли некие мнемотехники, которые впоследствии и позволили Лабастьеру усвоить весь багаж научных знаний человечества.
Такое объяснение вполне удовлетворило Грега, и он подтвердил это вопросом:
— Ваш космический челнок создан по человеческим чертежам?
— Мне не нужны чертежи, — ответил император, — но ты прав, Грег Новак. До знакомства с вашими технологиями бабочкам была чужда даже сама идея полета в космос. Но я воспринял ее.
— Однако все это еще не сделало тебя богом? — заметил Грег, усаживаясь отдохнуть.
— Нет, — легко согласился император. — Но я смог перестроить свой организм и научился многократно копировать себя. Тысячи моих копий связаны телепатически и являются одним целым. Я слежу за всем нашим миром, находясь одновременно везде.
— А кто дал тебе на это право?
— Я сам себе его дал. И с тех пор наш мир процветает.
— Угу, — пробормотал Грег. — Это додуматься надо: клоны‑телепаты правят миром… Ты тоже, думаю, нe бедствуешь, — вновь обратился он к Лабастьеру.
— Твоя логика не может отделаться от ущербных человеческих штампов, — заявил тот. — Я взял на себя ответственность. Я сделал мир таким, о каком бабочки мечтали столетиями. Я ничего не взял себе взамен, кроме груза знаний, который лишил меня радости. Я — не человек. Это вы, бескрылые, только и думали о том, как набить свои утробы пищей…
— Кстати, а поесть мне дадут? — живо заинтересовался Грег. — Я уже основательно проголодался.
— Люди ужасно прожорливы, — заметил император. — И это одна из тех причин, которые вас погубили. И одна из причин, по которым я сомневаюсь в целесообразности возвращения вашего вида к жизни.
— Можно подумать, что вы никогда не едите, — огрызнулся Грег.
— Много едят наши личинки, — спокойно отозвался император. — Взрослая бабочка ест очень редко, только тогда, когда необходимо восполнить большой расход энергии. Хотя иногда и просто ради развлечения… Надо отдать вам должное, нас вы сделали значительно совершеннее себя.
— Но я‑то не бабочка! — возмутился Грег.
— Да, — невозмутимо согласился Лабастьер Первый, и с этим трудно было поспорить.
— Так отдайте мне должное содержанием, соответствующим моим биологическим потребностям.
— Насколько я знаю, голод не подразумевает немедленную гибель человеческой особи…
— Мне дадут поесть или нет?! — уже всерьез забеспокоился Грег.
— А сколько еще времени ты мог бы выдержать без пищи? — поинтересовался император.
— Выдержать‑то я мог бы еще долго, но голод — это очень неприятное чувство, поверь. Хорошо вам, насекомым, а я теплокровное млекопитающее!
— Мы не насекомые. И постарайся больше так не говорить, у нас это считается оскорблением… В специальных помещениях мы содержим диких котов и других млекопитающих помельче, которые пережили катастрофу. Мы умеем с ними обращаться.
«Меня поместят в зверинец?!» — подумал Грег, впадая в легкое отчаяние.
— В том темпе, в котором мы движемся, — продолжал император, — до города осталось идти, по вашему исчислению времени, еще около двух часов. Там тебя ждет пища.
— Так чего же мы рассиживаемся! — Грег вскочил на ноги. — Пошли быстрее!
До самого города они двигались почти молча. Во всяком случае, Грег решил твердо: «Пусть сначала покормят, а потом уж будем разговоры говорить». Тем более что хоть он и старался держаться бодро, но мрачные мысли о человечестве, судьбе экипажа и собственном будущем все же мучили его не меньше, чем голод, и желание болтать отошло на второй план.

Глава 3

Плыви, плыви по водам,
Иголочка хвои,
Но не зови, лукавя,
Мол, на меня, лови!
Нет, никому не нужен
Твой зов и сны твои.
«Книга стабильности» махаонов, т. XXIV , песнь II , «Трилистник» (избранное)

Грег уже понял, что небольшой относительно человеческого рост бабочек вовсе не говорит о том, что они не способны на глобальные свершения. Он был готов к тому, что город окажется крупным и по людским меркам, но все‑таки тот потряс Грега. И даже не масштабом, а формами. Ему почему‑то казалось, что это будет зеленое поселение, утопающее в кронах деревьев. Вместо этого, выйдя из леса, он увидел вздымающуюся в небо скалу. И не сразу понял, что это не природный, а искусственный объект.
Чем ближе они подходили, тем яснее становилось, что это не цельная глыба, а совокупность тонких и ажурных, напоминающих кораллы, стволов — белых, бледно‑розовых, светло‑лиловых и коричневых. Хрупкие на вид, похожие на суставчатые ветви бамбука, они, казалось, вот‑вот рухнут под собственным весом. Иногда они, оканчиваясь грибовидными шляпками, а иногда, разветвляясь, китайскими фонариками вновь сходились к вершине…
Грег остановился.
— Это ваши дома? — на всякий случай спросил он.
— Да, — отозвался император. — Это дома расы ураний. Но мы не строим их. Они строятся сами. Эту технологию мы не переняли у вас, а разработали самостоятельно. Наши дома строятся сами.
— Это растения?
— Почти. Это колонии специальных организмов.
«Видимо, действительно что‑то вроде кораллов», — заключил Грег.
— Но живут они не сами по себе, — продолжал Лабастьер, — а соответственно нашим нуждам.
«И как, хотелось бы мне знать, я войду в этот якобы город?» — подумал астронавт, однако император опередил его сомнения:
— Мой народ готовился к встрече. Мы убрали часть домов, проложив дорогу к тому месту, где ты остановишься. Ты сможешь пройти.
«Очень мило с вашей стороны», — подумал Грег.
Императорский флаер, облетев человека, оказался спереди.
— Следуй за мной, — скомандовал Лабастьер.
Повинуясь, Грег спросил:
— Это ваш единственный город?
— На Земле множество городов бабочек, — сухо отозвался Лабастьер.
— И все такие же?
— Нет, все они разные. Есть города на суше и под водой, города бабочек вида маака и города бабочек‑махаонов. Все они различны и не похожи друг на друга. Столицы маака и махаонов тебе еще предстоит посетить, так как мои подданные будут рады увидеть бескрылого предка. А это единственный город третьего и самого малочисленного из возлюбленных моих народов — город бабочек ураний. Когда‑то они жили в дуплах деревьев, отсюда и такая архитектура.
За разговором они подошли вплотную к первым «домам». Грег тем временем думал о том, что жилища этих существ и не должны походить на человеческие. Им не нужны лестницы и лифты, не нужны кухни и санузлы… Разве что спальни… Хотя вообще‑то черт его знает, что им нужно.
Вблизи оказалось, что стволы «домов» не так уж тонки — метра три‑четыре в диаметре и раскачиваются под порывами ветра. Флаер императора двинулся вдоль этого частокола, и вскоре Грег, плетущийся за ним, увидел довольно широкую, метров десять шириной, щель между «домами». Он шагнул в нее вслед за флаером, и тут же словно по команде со всех сторон к ним устремились полчища человекобабочек.
Грег не сразу понял, откуда они взялись, пока не заметил, как на разной высоте на стволах «домов» словно бы лопаются какие‑то пленки‑мембраны, открывая выходы, из которых и вылетают бабочки, а отверстия тут же вновь затягиваются… Урании стайками кружились около Грега, облаками нависали над ним, их тонкие голоса слились в сплошной гул…
— Мой народ с благоговением и уважением приветствует тебя, — пояснил император. — Они давно готовы к встрече с бескрылым предком и с нетерпением ожидали ее.
— Передай своему народу, что я польщен, — пробормотал Грег.
— Поздоровайся с ними, скажи им свое «хелоу», им это понравится.
— Хелоу! — рявкнул Грег и приветственно поднял руку.
Тут началось форменное столпотворение. Бабочки заворковали еще громче, и Грегу показалось, что в их интонациях он уловил нотки экзальтации хотя, конечно, он мог и ошибаться. Но в том, что стайки крылатых существ заметались и завертелись вокруг него еще быстрее, он мог поклясться на что угодно.
— Хелоу — главное божество наших предков, — сообщил император. — По легенде он был бескрылым гигантом. Как ты. Я уже давно обешал своим подданным знакомство с ним.
«Вот же паразит, — подумал Грег. — Стрижет политический капитал, даже не скрывая этого. Ненавижу пиаровские технологии…»
Они двигались вперед, не замедляя хода, а любопытствующие бабочки проворно освобождали им путь, Грегу казалось, что он идет прорубленной в густом лесу просекой, вот только деревья тут были высотой до самых звезд.
Неожиданно «дома» расступились. Грег вышел на обширное открытое пространство и остановился как вкопанный, увидев перед собой то, чего уж никак не ожидал увидеть.
— Это наша главная площадь, — сообщил император. — А это твой временный дом. Мы построили его специально для тебя.
Посреди площади стояла хибара, представлявшая собой прихотливую помесь викторианского коттеджа, индейской хижины и пчелиного улья. Коттедж это приземистое строение напоминало формой: имелся и фронтон, и колонны, поддерживающие крышу, то и другое — белого цвета, и дверной проем. От хижины и улья в нем было то, что стены оказались не цельными, а шестиугольно‑решетчатыми, светло‑ореховыми. Белые детали напоминали мрамор, ореховые — дерево, но при ближайшем рассмотрении и то и другое походило на пластик.
«И что, в этой открытой беседочке мне и предстоит доживать остаток своих дней?» — с горечью подумал Грег, но тут же вспомнил, что император собирается познакомить его еще с какими‑то столицами, а значит, тут он особенно не задержится.
— Войди, — предложил император. — Там тебя ждет пища.
Пробормотав проклятье, Грег наклонился и шагнул внутрь. Флаер императора влетел следом. Аскетичности убранства этого вигвама позавидовал бы любой буддийский монах. В полутьме единственной комнаты просто не было ничего вообще, кроме циновки на полу и двух овальных посудин возле нее — высокой и плоской. Грег в нерешительности остановился на пороге. Потом вошел.
— Присаживайся и утоли голод, — сказал император. — Я изучил ваши физиологические потребности. Эта пища приемлема для тебя и содержит все необходимое для жизнедеятельности организма.
Грег уселся на циновку и огляделся. Через дыры в стенах на него пялились сотни любопытствующих глаз. «Что и говорить, интим мне обеспечен», — подумал он. А еще он с удивлением осознал, что легко различает лица самцов и самок и среди последних кое‑какие кажутся довольно симпатичными… «Впрочем, чему тут удивляться, дело ведь не в размере, а в пропорциях, — сказал он себе. — Когда разглядываешь журнал с красотками, разве задумываешься над тем, что эти красотки на бумаге величиной сантиметров в десять…» Сколько сотен тысяч лет прошло с тех пор, как он в последний раз касался женщины? Грег подумал о Клэр, но в тот же миг его посетило какое‑то смутное эротическое видение, связанное с самками‑бабочками… Отогнав наваждение, Грег перенес внимание на плоскую чашу.
Содержимое ее энтузиазма не вызывало: она была наполнена желтой мутноватой кашицей с приторным запахом чего‑то подгорелого.
— Что это такое? — спросил Грег подозрительно.
— Вы называли это «рис», — заявил Лабастьер. — Мы подвергли зерна привычной вам термической обработке и добавили мед. Насколько я понимаю, это должно быть питательно и вкусно для тебя. Во всяком случае, питательно.
— А там что? — спросил Грег, указывая на высокую посудину.
— Мы называем это «напиток бескрылых». Результат брожения сока съедобных ягод.
— Хм, — сказал Грег, взял сосуд в руки, поднес к лицу и осторожно понюхал. Жидкость откровенно пахла брагой. Грег сделал осторожный глоток… Кислятина редкостная, но пить можно. Судя по всему, в этом пойле градусов пять‑семь.
Он перенес свое внимание обратно на «еду». Совершенно очевидно, что требовать от хозяев серебряный столовый прибор смысла нет. Грег двумя пальцами зачерпнул немного бурой кашицы и попробовал на вкус. Бабочки снаружи возбужденно залопотали.
Как Грег и подозревал, «рис» был подгоревшим, да к тому же еще и приторно сладким. Но есть хотелось ужасно, а угощение казалось хоть и странным, но съедобным. Грег проглотил взятую щепотку. «Ладно, — подумал он, — позже попытаюсь навести порядок в понятиях этих букашек о человеческой пище. А пока придется довольствоваться тем, что есть. Во всяком случае, эта бурда вроде бы не содержит никакой заразы».
— Император, — обратился он к Лабастьеру, висящему на флаере против него.
— Слушаю тебя, Грег Новак, — отозвался тот.
— Я, конечно, понимаю, что им интересно, но нельзя ли объяснить твоим подданным, что на сегодня представление окончено. Мне хотелось бы пообедать спокойно…
— Это нетрудно, — откликнулся Лабастьер, затем что‑то пропел по‑своему, и человекобабочек словно ветром сдуло. Метафора была здесь тем более уместна, что за стенами раздался шелест сотен крыльев, словно налетел внезапный порыв ветра.
— Если хочешь, Грег Новак, я тоже временно покину тебя, — предложил император. — Я буду снаружи. Сколько тебе понадобится времени?
— Часик, нормально? — спросил Грег. — Я бы поел и немного отдохнул.
— Да, — согласился Лабастьер. — Я войду к тебе через час. — С этими словами его флаер вылетел наружу.
Преодолевая брезгливость, Грег утолил голод и жажду, а затем, чувствуя легкий хмель, растянулся на циновке, подложив под голову руки, и попытался собраться с мыслями. Он жив, и это плюс. Но есть и минус — он в плену (якобы в гостях) у потомков людей… Такой большой и сильный по сравнению с ними, но в то же время беззащитный и беспомощный. Что он может предпринять дальше?
Внезапно в животе забурчало, напомнив, что человеческое пищеварение подразумевает и дефекацию. Этого Лабастьер явно не предусмотрел. Грег беспомощно огляделся по сторонам, но ничего подходящего для возникшей ситуации не обнаружил.
Он мог бы и потерпеть немного, но решил не тянуть с решением столь животрепещущего вопроса, а потому поднялся и выглянул в проем наружу. Флаер императора висел в метре от входа.
— Проблема, — сказал Грег.
— Твой организм стремится вывести ненужные шлаки? — со знанием дела осведомился император.
— Вроде того, — подтвердил Грег. — Может, пройдемся обратно в лес?
— Это вовсе не обязательно, — возразил Лабастьер. — Ты можешь опорожнить свой кишечник в те чаши, где была пища, а мои подданные унесут их прочь.
— А потом в той же посуде принесут мне еду?! — смутился Грег. — Нет, император, у людей так не принято. Для еды — одна посуда, для дерьма — другая!
— Не возбуждайся понапрасну, — заявил Лабастьер. — Твое желание легко выполнимо. Сейчас тебе доставят специальную посуду для испражнений… Теплокровные животные из нашей коллекции не требовали ее, но разум прихотлив, и я был готов к этому…
Не прошло и пяти минут, как влетевшая в «коттедж» стайка бабочек принесла Грегу точно такую же посудину, в какой ему был подан «рис», но немного поглубже. Он же в это время опять валялся на циновке, предаваясь вполне оправданной меланхолии.
Нечто явственно унизительное было в процессе испражнения в эту керамическую тарелку. Но Грег был не из тех людей, что комплексуют попусту. Сделав свое дело и выставив посудину наружу, он обнаружил, что уже основательно стемнело.
— Император, — позвал он, плохо различая в сумерках, тут ли флаер Лабастьера.
— Я здесь, — отозвался тот.
— А освещения в моем жилище не предусмотрено?
— Искусственное освещение не в традициях ураний, а мы находимся на их территории.
— Понятно. А ночной сон бабочкам необходим?
— Урании ведут ночной образ жизни. Днем они не спали только потому, что хотели посмотреть на тебя.
— Очень мило с их стороны, — заявил Грег. — Но я веду дневной образ жизни. И сейчас я хотел бы поспать. Готов продолжить общение утром. Ты не против?
— Я не против, — как‑то совсем по‑человечески ответил император. — Но у нас принято перед сном удовлетворять желания, связанные с биологическим воспроизведением.
— У нас тоже есть похожая традиция, — усмехнулся Грег, — но тут вы мне вряд ли сможете помочь. Спокойной ночи.
Он вернулся внутрь, ощупью нашел циновку, разделся и растянулся на ней во весь рост, чувствуя неприятную липкую влажность тела. «Интересно, моются эти чертовы бабочки когда‑нибудь или нет? Наверное, нет, у них же крылья, которые небось нельзя мочить. А мне обязательно надо умыться. Завтра нужно будет решить и этот вопрос». За день произошло столько событий, что на их осмысление понадобится немало времени. Но сейчас утомление брало верх, и почти сразу Грег начал засыпать.
…Ему снилось что‑то прозрачное и неуловимое. Что‑то сплошь из легких касаний и шепотков. Он словно погрузился в тихую и нежную суматоху с явным эротическим уклоном. Казалось, кто‑то легко и влажно касается его губ и тела, включая самые интимные места. Их трогают, щекочут, теребят и целуют…
Внезапно проснувшись, Грег понял, что это совсем не сон. Темнота была почти полной, и ничего конкретного он не видел, но очертания нескольких крылатых фигурок хоть и смутно, но все же угадывались. Да и без того было понятно, что происходит в его «спальне». Несколько ураний, тихо переговариваясь между собой и посмеиваясь, ласкали его тело, возбуждая физическое желание и пытаясь его удовлетворить.
«Надеюсь, это хотя бы самки?.. — сквозь сон подумал Грег, но тут же, окончательно проснувшись, возмутился: — Этого мне еще не хватало! Зоофилия какая‑то!»
— Ну‑ка, брысь! — рявкнул он в темноту. Шелест крыльев взметнулся и исчез. Словно ничего и не было. Осторожно, боясь кого‑нибудь ударить или придавить, Грег сел на циновке.
«Нет, это уж слишком! — решил он. — Надо сразу правильно себя поставить. До каких пор эта проклятая бабочка будет считать, что вправе решать за меня все, вплоть до тонкостей моей личной жизни?»
Грег поднялся и решительно выбрался наружу. Ночь была темной, но звезды сияли ярко, значительно ярче тех, которые он видел когда‑то. И благодаря их свету контуры императорского флаера проступали из сумрака.
— Эй, ты! — крикнул Грег в темноту.
— Слушаю тебя, — голос Лабастьера слегка помедлил и закончил: — …человек.
— Вот именно! Человек! Я — человек, и я свободен! Я не животное из твоего зверинца. Впредь спроси, насекомое, хочу я чего‑то или не хочу, а потом уже делай это! И не смей вторгаться в мою личную жизнь! Ты понял, что я имею в виду, или нет?
Лабастьер снова помедлил, а затем произнес с нарочитой отчетливостью:
— Я понял лишь то, что ты не совсем осознаешь, в каком положении ты находишься.
— То есть? Ну и в каком?
— Ты — мой гость, но ты и мой пленник.
— Ничего нового я не услышал, — заявил Грег. — Я прекрасно понимаю свое положение. Только не забывай: это мы вас сделали!
— Но не ты лично. Я спас тебя от гибели, но если понадобится, я без труда и сомнений лишу тебя жизни.
— Это не так просто, как тебе кажется!
— Да?.. — отозвался Лабастьер.
И тут же знакомая уже, но забытая волна боли судорожной молнией прокатилась по телу Грега от горла до самых кончиков ног. Согнувшись, он непроизвольно захрипел, а потом, не в силах устоять на ногах, опустился на землю.
— Я отец своим подданным, — сказал император. — Ты обидел наших девушек. Они готовились к этой ночи годы. Ты наказан за строптивость.
Боль отхлынула. Минуты две Грег приходил в сознание. Потом прошептал:
— Ладно. Спокойной ночи.
Еще минут пять он, сидя на пороге и привалившись спиной к краю проема, разглядывал огромные незнакомые звезды в черном небе. Затем он уполз внутрь, на свою циновку.
Больше этой ночью его не беспокоил никто. Прежде чем уснуть, Грег подумал о том, стоил ли его гордый отказ от эротических услуг самок ураний перенесенной боли. В конце концов, в чужой монастырь со своим уставом не ходят… Наверное, нужно учиться быть дипломатом. Да, он не дипломат, а биолог, черт побери!.. Но если он хочет помочь себе и остальным членам экипажа, то есть всему тому, чем является сегодня человечество, ему придется учиться.

Глава 4

Всякий может однажды уйти, уйти,
Всякий может забыть свой дом.
Жил Охотник, который сумел почти
Это сделать, но перед сном
Он всегда говорил: «О, мой дом, прости»,
Говорил про себя при том.
«Книга стабильности» махаонов, т. V , песнь II ; «Трилистник» (избранное)

Позавтракав порцией какой‑то новой бурды и хлебнув «напитка бескрылых», Грег вышел из пластиковой хибары и сообщил Лабастьеру о своем желании умыться. А потом, сказал он, ему бы хотелось познакомиться с культурой всех трех видов бабочек, ведь есть же у них, наверное, какие‑то иллюстрированные книги, альбомы или фильмы…
— По поводу умывания есть два варианта, — ответил Лабастьер. — Первый вариант: мои подданные доставят сюда несколько сосудов с водой, и ты умоешься здесь, на площади. Мы предусмотрели это. Второй вариант: завтра, когда мы отправимся в столицу махаонов, по пути нам встретится несколько открытых водоемов, и ты сможешь искупаться там.
— А сами ураний когда‑нибудь моются?
— Да, конечно. Когда дома достигают зрелости, они перестают питаться из почвы, и их сок становится просто водой. Она слабо сочится в стенах, и через специальные отверстия урании берут ее, чтобы умыться или утолить жажду. Но и купание в водоемах — одно из любимых развлечений ураний.
— А крылья?
— Да, некоторое время после купания бабочка лишена возможности летать, но когда крылья высыхают, она вновь обретает эту способность. Бабочки купаются, если рядом нет врага и если некуда спешить.
— О'кей, — сказал Грег. — Я бы хотел использовать обе возможности: слегка умыться сейчас, а завтра искупаться по дороге.
— Воду скоро доставят тебе, — заверил Лабастьер.
— А как насчет книг?
— Здесь есть некоторая сложность, — ответил император. — В полном смысле того, что вы называете «книгами», у бабочек нет. У ураний не было никогда, а у маака и махаонов они были в глубокой древности. Причем у махаонов это была одна‑единственная книга — «Книга стабильности». Но ни у тех, ни у других книги не содержали иллюстраций, а лишь текстовую информацию. Ни живописи, ни кинематографа наша цивилизация не знает, так как на достаточно ранней стадии ее развития мы освоили более совершенный вид передачи информации. Это мнемотехнология — способ консервации и передачи мыслеобразов посредством мнемофильмов. А теперь, давно уже, и древняя текстовая информация, как исторический раритет, содержится в определенном формате только на мнемоносителях.
Грег кивнул. Мудрено, но понять можно.
— А я мог бы посмотреть то, что вы называете мнемофильмами?
— Мне нравится общаться с тобой, — заметил император. — Мы очень часто думаем похоже. Я исследовал этот вопрос. Наши нервные системы почти одинаковы, и, наверное, ты мог бы стать субъектом мнемотехнологий. Но бабочку этому учат с самого раннего детства, одновременно с тем, как ее учат ходить, летать и говорить. И считается, что чем позднее начать эти занятия, тем труднее ей дастся это искусство. Были случаи, что по тем или иным причинам бабочка вовремя не получала нужных навыков и оставалась «мнемоглухой» на всю жизнь.
— Ясно. Но, может, все‑таки попробовать?
— Я был готов и к этому вопросу. Мы сконструировали для тебя адаптированный вариант мнемопроектора, и скоро его доставят сюда.
Пока они разговаривали, стайки бабочек доставили к входу в жилище Грега шесть сосудов. Можно было помыться. Правда, прямо скажем, довольно относительно. В каждом сосуде было не больше литра воды, а что такое мыло, шампунь, полотенце, зубная паста и щетка, бабочкам объяснять было явно бессмысленно. Не говоря уж о бритвенном приборе. Но спасибо и на том.
Грег огляделся. Бабочек — и самцов, и самок — вокруг было несколько сотен. Они стояли на земле, сидели, свесив ноги, на деталях его жилища, парили в воздухе… Сперва Грег опять хотел сказать Лабастьеру, что, мол, умывание — дело интимное, но потом плюнул. С какой, в конце концов, стати ему стесняться существ, которые и людьми‑то не являются? Это во‑первых. Во‑вторых, император хотел для своих подданных шоу, так подыграем императору. Ну и, наконец, был третий момент, в котором Грег вынужден был себе признаться: он чувствовал некоторую досаду от давешнего ночного инцидента с самками и хотел показать им, что не такой уж он целомудренный недотрога, а вполне нормальный мужчина.
— Можно начинать мыться? — спросил Грег.
— Конечно, — отозвался император.
Биолог сбросил с ног краги, стянул с себя блузу, скинул шальвары и не без тайного торжества услышал вздох восхищенных зрителей, а также их быстрые и, как он предположил, восторженные переговоры.
Вообще‑то по человеческим меркам сложен он был прекрасно, а долгие тренировки перед экспедицией и во время нее сделали мышцы рельефными, а тело — стройным и подтянутым… Впрочем, кто знает, каковы тут понятия о красоте.
Только было он наклонился, чтобы взять первую чашу, как услышал голос императора:
— Грег Новак, я уже не уверен в том, что хорошо для тебя, а что плохо… Не позволишь ли ты нашим девушкам и юношам умыть тебя? Растереть очищающими зельями и умастить кожу благовонными маслами…
Грег выпрямился и сказал, махнув рукой:
— Черт с ними, пусть моют.
Что тут началось! Если ночью в его опочивальню проникли лишь несколько самок, мыть его их кинулись десятки. Все они, оказывается, были заранее вооружены чем‑то вроде щеток или мочалок, пропитанных пахучими пенящимися веществами. Группка самцов, подняв одну из чаш, стала осторожно лить из нее воду на Грега, а самки принялись от души драить его.
Принимая позы, астронавт чувствовал себя то статуей Свободы, которую вдруг решили отполировать заново, то загнанным в ангар на чистку экомобилем…
— Эй‑эй! — взвизгнул он, подпрыгнув на месте, когда какая‑то особо усердная мойщица принялась чересчур рьяно драить его чресла. Бабочки в ответ разразились таким дружным похожим на перезвоны колокольчиков смехом, что Грег покраснел, оттого что вновь подумал о них как о женщинах.
Надо отметить, он и раньше замечал, что некоторые из них хороши собой, теперь же, приглядевшись при ярком дневном свете, убедился в том, что, будь они нормального человеческого роста, каждая могла бы не без успеха претендовать на роль элитной модели. Это было заметно тем сильнее, что одеты они были легче легкого — по‑видимому, готовились к водным процедурам… Похоже, генетики, ваяя их, потрудились на славу. Что вообще‑то логично: взялся создавать новый вид — бери от старого только лучшее.
Грег поймал себя на том, что слегка завидует самцам этого племени. Он скосил взгляд на тех из них, что поливали его, и сразу почувствовал себя неуютно. По сравнению с их сверхпропорциональными утонченными телами его фигура, наверное, кажется бабочкам неказистой и кряжистой. «А чего еще можно ожидать от предка? — подумал он с легкой горечью. — Обезьяна останется обезьяной, даже если будет очень большой…»
Когда тело Грега было отдраено уже несколько раз, а пена смыта начисто, бабочки взялись тщательнейшим образом протирать его кожу и волосы сухими, но пропитанными благовониями лоскутками материи.
— Ну как, ты доволен? — спросил Лабастьер Первый.
— Да, неплохо, — признался Грег. — Честно говоря, не ожидал, что удастся так хорошо вымыться. Передай этим девушкам мою благодарность.
Лабастьер что‑то сказал бабочкам, те откликнулись смехом и переливчатым воркованием.
— Они говорят, что ты — красавец, — перевел Лабастьер.
«Ну‑ну, — подумал Грег, — люди тоже, почесывая за ухом у гориллы, бывает, приговаривают: „Ах ты мой красавец…“
— А еще, — продолжал император, — они говорят, что будут счастливы видеть тебя на сегодняшнем празднике.
«Для того и помыли?» — подумал Грег и нахмурился:
— Что еще за праздник?
— Он называется Праздником Соития, и для ураний это самое главное событие в году. Я специально разбудил тебя накануне праздника, чтобы ты украсил его своим присутствием. Если захочешь, конечно.
— А в чем его смысл?
— Изначально это был день, когда юноши и девушки выбирали друг друга в партнеры и демонстрировали свой выбор племени. И если племя соглашалось с выбором, они становились супругами… Урании — самые преданные мои подданные, и именно эта преданность когда‑то давно чуть не привела их к полному вымиранию. Мне пришлось вмешаться и искусственно исправить демографическую ситуацию. Теперь этот праздник имеет дополнительный смысл…
— Какой?
— Он олицетворяет торжество возрождения вида.
«И дифирамбы императору», — подумал Грег, но, вспомнив о своем решении стать дипломатом, вслух сказал:
— Передай, что я буду рад присутствовать на вашем празднике.
Лабастьер вновь пропел что‑то, и бабочки стали поспешно покидать площадь.
— Они летят отдыхать и готовиться, — пояснил император. — Не забывай, урании — ночные существа.
— А где он будет проходить, этот ваш праздник? — поинтересовался Грег.
— Здесь, — отозвался Лабастьер. — Это ведь главная площадь города ураний.
«Здорово! И как бы это, интересно, я смог не присутствовать на нем? Что и говорить, спасибо за приглашение…» Грегу захотелось как‑то поддеть императора, и он задал вопрос, который вертелся у него на языке уже несколько минут:
— Ты сказал, что преданность чуть не привела ураний к вымиранию. Если не секрет, как это случилось?
— Будет лучше, если ты увидишь все сам. Сейчас мы попробуем, сможешь ли ты воспользоваться возможностями мнемопроектора. Его уже доставили. Сядь.
Тут только Грег заметил, что поблизости копошатся несколько бабочек с какой‑то странной аппаратурой, и уселся подле, по‑турецки скрестив ноги.
— Мы подсоединили к стандартному мнемопроектору обруч, рассчитанный на твою огромную голову, — сказал Лабастьер. — Надень его. Постарайся расслабиться и ни о чем не думать. Если мысль важна, она сама придет к тебе… Плыви по течению мысли… Расслабься!..
Не так‑то легко расслабиться по команде! Но — надо так надо… Грегу ОЧЕНЬ хотелось увидеть то необычное, что сулили ему мнемотехнологии бабочек. Увидеть их мысли, увидеть мир их глазами. И в то же время он чувствовал, что подсознательно противится этому как вторжению в собственную личность…
«Спокойно, спокойно, — говорил он себе, закрыв глаза. — Не думать. Стоп… Стоп…»
И вдруг что‑то произошло. Как будто незримая, но в то же время разноцветная волна омыла сознание и увлекла за собой — в искристые просторы несуществующей реальности… Но какие‑то собственные мысли все равно лезли в голову и мешали…
— Стоп! — вновь приказал себе Грег и даже поднял руку. Глаза открылись сами, но вместо окружающего мира перед ним предстало нечто совсем иное, и он знал, что это — ВОЛНОВОЕ ОТРАЖЕНИЕ ВСЕЙ ЕГО ЖИЗНИ. И было очень, очень важно разобраться в хитросплетениях рисунка… Но мысли и страх продолжали мешать…
— СТОП!!! — закричал Грег, понимая, что происходящее сейчас чрезвычайно значимо, что, возможно, даже именно сейчас решается его судьба… И тут же очнулся, обнаружив себя стоящим на четвереньках и до нитки мокрым от пота… Почему‑то очень важным казалось сорвать с головы обруч, и он успокоился, только сделав это…
— Неудача, — констатировал император. — Твоя психика противится, хотя некоторый контакт с мнемодатчиком есть. Вполне возможно, что рано или поздно у тебя получится. Но необязательно. Попробуем еще?
— Только не сейчас! — взмолился Грег.
— Хорошо, — легко согласился император Лабастьер Первый. — Попробуем потом. В городе махаонов.
— Правильно! — обрадовался Грег. — Давай попробуем там…
— Что ж, отдыхай. Ночью ты будешь главным героем нашего праздника. Тебе нужно набраться покоя…
Что это было? Действительно ли аппаратура бабочек вызвала в его психике процессы, благодаря которым он мог постичь нечто важное о себе, или то было всего лишь отражение чьих‑то чужих, записанных на носитель, мыслей и чувств? Как бы то ни было, Грег чувствовал себя разбитым и, несмотря на полуденное время, уснул, едва добравшись до своего немудреного ложа.

Он был уверен, что его разбудят, однако проснулся сам. Было темно и тихо. Грег выглянул из своей беседки (именно так он все чаще называл про себя свое жилище). Высоко над стволами черных сейчас «домов» светила полная, словно налитая желтым соком, луна. Грегу показалось, что он один, на дне громадного колодца. Но когда глаза привыкли, он разглядел в лунном свете, как несколько десятков бабочек в центре площади занимаются какими‑то приготовлениями.
— Все начнется примерно через час, — раздался в ухе знакомый голос, и Грег даже подпрыгнул от неожиданности. — Я бы разбудил тебя.
Грег с удивлением увидел, что император не сидит, как обычно, во флаере, а на собственных крыльях порхает возле него. Словно читая его мысли, Лабастьер пояснил:
— Я слишком много отнял у ураний, привнеся в их племя цивилизацию. Я ощущаю себя обязанным им и хочу, чтобы хотя бы Праздник Соития остался таким, каким он был в былые времена. Антиграв — из нынешней эпохи, он не подходит. Никакой техники.
«Антиграв — это флаер», — догадался Грег и заметил:
— Ты вновь упомянул, что отнял что‑то у ураний…
— Да, я хотел, чтобы ты увидел эту историю в мнемозаписи, но раз ты не можешь… Я расскажу тебе коротко. Сядь, мне легче будет говорить.
Грег послушно уселся на пороге, а император опустился и встал перед ним.
— Летать трудно? — немного удивился Грег.
— Нет, но все‑таки это отнимает какие‑то силы и рассеивает внимание. Особенно когда порхаешь на месте. А вы разговариваете, когда быстро идете или бежите?
— Понял, — согласился Грег. — Слушаю тебя.
— Мои родители были простыми маака. Мать, Ливьен, была ученым, отец, Рамбай, — дикарем, в детстве попавшим в племя ураний и воспитанным им. Они встретились и полюбили друг друга, когда мать в составе научной экспедиции, ищущей человеческое биохранилище, оказалась на территории ураний. Потом, как я уже рассказывал тебе, они нашли то, что искали, и я стал обладателем человеческих знаний.
— Только я не понял, как это вышло, — заметил Грег, наблюдая привыкшими к полутьме глазами за тем, как бабочки возводят посередине площади какую‑то пирамиду.
— Если я начну объяснять это, мне придется говорить очень долго. Суть моего рассказа не в этом. Суть в том, что я благодаря этим знаниям понял, как прекратить междоусобные войны бабочек и сделать наш мир благоденствующим. Но для этого сначала нужно было взять в нем власть. Мне нужна была армия. А под руками было только племя ураний. Они не годились для войны, они были нежными и романтичными и называли себя… — тут император пропел что‑то похожее на «эйни‑али» и тут же перевел: — «дети любви». К тому же их было мало. Этот вид бабочек и без того был самым генетически нестабильным, подверженным отклонениям и неплодовитым, а в те дни еще и махаоны истребили большую часть племени за то, что урании укрывали меня и родителей…
Грег не стал расспрашивать, какое дело до всего этого было махаонам. В это время новая группка бабочек на площади занялась новым делом: улетая далеко к стволам «домов», они возвращались, протягивая за собой еле видимые нити, и летели дальше — на другой край площади.
— Я нашел выход, — продолжал Лабастьер. — Пусть армия будет небольшой, но она должна быть единым организмом, и я создал этот организм из себя самого: в тот год все оставшиеся самки племени ураний родили от меня сыновей…
— Силен, — присвистнул Грег.
— Их было не так много. — Взгляд императора стал сердитым. — Около сотни. Но мы сумели устроить переворот в городе маака, а потом армия маака захватила махаонов… Но мой отец, он ведь был взрощен ураниями, не простил мне того, что его племя попало под жернова истории.
— Но ведь вот оно!.. — не понял Грег и показал рукой на «дома».
— Да. Но процесс возрождения был очень медленным. Прошли столетия, и мой отец давно мертв. Мир бабочек расцвел, но до сих пор урании — племя самое малочисленное, хотя сейчас их намного больше, чем когда‑либо. Я пытался объяснить отцу, что я смогу возродить племя, что другого выхода у меня нет, но он умер, так и не поверив мне и не простив.
— Досадно, — сказал Грег искренне.
— Урании — самые любимые мои дети, — сказал император. — И в искупление своего долга перед ними я ввел в ритуал праздника один элемент… Впрочем, увидишь сам.
— Лучше объясни, а то не пойму еще…
— Поймешь… Но, чтобы ты понял, поясню. Я бессмертен, но это не значит, что бессмертна моя физическая оболочка. Нет, она старится и умирает. Но мои возлюбленные жены рожают мне все новые оболочки, и моя личность — в тысячах таких тел… Когда одна из оболочек испытывает боль, ее испытывают все они. Я привык к вечной боли, Грег Новак. Живя вечно, я постоянно умираю.
Внезапно раздался низкий, на пределе слышимости, звук, похожий на щипок струны контрабаса, и император закончил:
— Мне пора. Поспеши и ты приблизиться к центру действия, потом будет трудно пробиться.
Низкий раскат повторился, потом еще и еще — «бом‑м, бом‑м, бом‑м…», — набирая темп. Лабастьер вспорхнул и полетел. Грег, послушно поднявшись, побрел в ту же сторону.
И вовремя. По‑видимому, заслышав сигнал, бабочки стали слетаться на площадь со всего города. Они буквально сыпались с неба. Тем временем выстроенная ночью «пирамида» занялась огнем, и вскоре костер полыхал вовсю, так что на площади стало светло как днем. Но пламя его было неоднородным — в ритме, задаваемом невидимым контрабасом, оно меняло свои цвета.
Прошло не меньше получаса. Грег огляделся: площадь была забита битком. Тут только он заметил, что над ней натянута многоярусная паутина из прозрачных нитей, и теперь бабочки усаживались на нее, чуть подрагивая крыльями для равновесия. Сейчас их собралось на площади в сотни раз больше, чем тогда, когда город встречал «бескрылого предка».
Зрелище было грандиозным. Эдакий Колизей до самого неба. Но больше всего поражало то, что при таком скоплении человекобабочек тишина нарушалась только звуком невидимой басовой струны. Внезапно ритм и темп ее ударов изменился, тон звука стал не однородным, а превратился в еле уловимый мелодический рисунок, и тут же на его фоне зазвучали завораживающие трели флейт и колокольчиков… Но нет, это были не инструменты. Это пели урании!
Сидя метрах в тридцати от костра и наблюдая за его разноцветьем, Грег как зачарованный слушал этот хор эльфов. Внезапно в ухе раздался голос императора:
— Не туда смотришь, Грег Новак. Подними взгляд.
Грег глянул вверх. Зрелище того стоило. Сотни обнаженных самок в причудливом танце кружились над костром. Покрытые блестками крылья отражали огненные всполохи, и в полутьме возникали удивительные цветные узоры.
— Это девственницы, — сообщил Лабастьер. — Окажи им внимание, встань, протяни к ним руки. Скоро их разберут мужья.
Грег не стал спорить. Самки были прелестны, и он был только рад послужить их празднику. Он поднялся и поднял к ним руки. Хор запел громче, танцующие сместили центр своего кружения от костра к Грегу.
— Спасибо, — сказал император, и Грег даже смутился от такого неожиданного слова в его устах. — Они расскажут об этом своим внукам, а те своим… Хватит. Сядь.
Грег повиновался, и танец вновь переместился к костру. Император, которого Грег не смог найти взглядом, продолжал:
— Раньше на этом празднике, когда самцы выбирали себе жен, одним разрешалось соединиться, другим, имеющим генетические отклонения, — нет. И эти несчастные бросались в огонь костра. Я сделал так, что теперь никаких отклонений нет и в брак разрешено вступать всем. Символом освобождения юных ураний от страха перед костром стало то, что их боль я взял на себя.
И тут Грег увидел императора. Это мог быть только он. Одинокая бабочка медленно‑медленно спиралью планировала из поднебесья вниз… Хор смолк. Девственницы остановились и, собравшись кольцом, зависли над костром в причудливом венке. А император все кружил и кружил, опускаясь все ниже и ниже. Вот он замер… А затем, сложив крылья, рухнул в костер.
Хор бабочек взвизгнул. Грег вздрогнул, и тут в его ухе раздался такое пронзительное и жуткое верещание, что тело покрылось гусиной кожей. Рука дернулась к уху, чтобы выдернуть наушник, но звук уже прекратился.
Тяжело дыша, Грег тряхнул головой. Минуты две или три на площади царила гробовая тишина. Слышно было только, как в костре что‑то трещит и лопается. Потом из толпы зрителей к девушкам поспешили самцы и, забрав одну или нескольких, стали улетать с ними во тьму города.

Глава 5

— О, неприкаянный ветер,
Кто тебя гонит прочь?
— Недруга я не заметил:
Недруга скрыла ночь…
— Жаль. Если б день был светел,
Я бы сумел помочь.
«Книга стабильности» махаонов, т. XIII , песнь IV ; «Трилистник» (избранное)

— Приветствую тебя, Грег Новак, — услышал астронавт, едва высунувшись из «беседки». На привычном уже месте перед ним висел флаер императора.
— Салют, салют, — отозвался Грег. — Так и думал, что снова увижу тебя здесь.
— Это даже не говорит о твоей догадливости. Я ведь все объяснил тебе.
— И то верно.
— Ты готов отправиться сегодня в город махаонов?
— Из этой клетки я готов отправиться хоть черту в зубы.
— Ты считаешь, что я недостаточно гостеприимен?
— Для тебя, возможно, и достаточно, — туманно ответил Грег. — А сколько туда идти?
— Все зависит от тебя. Если будешь идти быстро, доберемся к завтрашнему вечеру.
— А на твоем… э‑э… антиграве?
— Час.
— А что, для меня подобное средство передвижения слабо было сделать?
— Я не хочу давать тебе повод замышлять побег.
«Во всяком случае, честно», — подумал Грег. Действительно, когда он говорил о таком средстве передвижения, мысль, что оно в случае чего поможет ему бежать, мелькнула… «Куда я денусь с подводной лодки…» — пробормотал он, а Лабастьеру сказал:
— Ну и когда мы начнем обсуждать возможность пробуждения моих товарищей? Для начала хотя бы моей… э‑э… самки.
— Вот и еще одна причина, которая делает пеший переход более приемлемым, — заявил Лабастьер. — Будет время поговорить о твоих товарищах и о других мирах. Ты расскажешь мне о них?
— О'кей. Я могу умыться?
— Если ты настаиваешь. Но придется подождать. Если же ты потерпишь, то довольно скоро по дороге у тебя будет возможность искупаться.
— Тогда уж лучше в пути, — махнул рукой Грег.
— Сейчас тебе принесут завтрак…
— Полдник, — уточнил Грег.
— Пусть так. После того как ты утолишь свой голод, выступаем.
В том, что у Лабастьера все распланировано заранее, Грег убедился, обнаружив, что из города ураний они выходят не тем же путем, каким пришли, а другой, проложенной в нужном направлении, дорогой‑ущельем. Прощаться с ним бабочки не вылетели — видно, сценарием это предусмотрено не было.
Только выйдя из города, Грег осознал, что топать придется не по дороге. Действительно, откуда здесь дороги, зачем они бабочкам? Проклиная все на свете, в сопровождении пяти флаеров брел он по напоминающей степь равнине, поросшей чахлой, но жесткой серо‑зеленой травой.
— Кстати, — сказал император, когда Грег присел отдохнуть. — У меня есть сюрприз для тебя.
— Представляю, — ворчливо откликнулся Грег.
— Да? — искренне удивился Лабастьер. — И что ты представляешь?
— Ничего. Это я так… Что там у тебя?
Император не стал упорствовать в расспросах, а перешел к делу:
— Ты интересовался литературой бабочек. Я сделал для тебя книгу.
— Что значит — «сделал»?
Император что‑то прочирикал, и к самому лицу Грега подплыл один из флаеров. Один из сидящих в нем самцов‑ураний наклонился и с явственным усилием достал со дна машины прямоугольный предмет — размером с почтовую марку, но толщиной в сантиметр.
— Что это? — спросил тот, осторожно взяв его в руки.
— Книга, — отозвался император. — Я изучил вашу технологию изготовления книг и слегка подправил ее. Это самый популярный в нашем мире текст — «Книга стабильности» махаонов. Сейчас ее читают не только махаоны, но и маака, и ураний. Это избранные, самые любимые мною стихи. Я сам перевел их на твой язык, чувствуя при этом связь времен. Когда‑то почти тем же самым занималась моя мать — переводила «Книгу стабильности» с языка махаон на язык маака.
— Спасибо, — искренне поблагодарил Грег и принялся разглядывать подарок. Переплет «книги» был серым и тонким, как папирус, со схематическим изображением трехлепесткового цветка, выполненным одной золотистой линией. Когда Грег осторожно перелистнул обложку, под ней обнаружились странички столь тонкие, что страшно было и листать их. Микрон? Полмикрона? Толщиной в одну молекулу?..
— Это не для моих грубых пальцев. — Грег с сожалением хотел вернуть подарок, но император остановил его.
— Не торопись. Это флуон — материал в сотни раз прочнее вашей бумаги. Порвать страницу этой книги ты сможешь, только если сильно постараешься. А я не смогу вовсе.
— Сколько тут страниц? — спросил Грег.
— Триста тридцать три, — ответил Лабастьер. — Когда‑то у махаонов это число считалось священным и изображалось цветком трилистника. На каждой странице — одно стихотворение. Мне это доставило удовольствие.
— Как ты успел перевести их за одну ночь?
— У меня тысячи голов, — напомнил император.
Грег с сомнением перелистнул первую, абсолютно чистую и невесомую страничку. Удивительно: при почти полном отсутствии толщины страницы были не прозрачны, а белоснежны, словно плотный ватман. А вот и первый текст. Иззелена‑черные буковки были малюсенькими, но Грег все‑таки смог невооруженным глазом разобрать слова и прочел вслух:

Мокрые усики — радуга —
Сытую землю щекочут,
Это небо смешит ее, радует,
Удивить разноцветьем хочет.
Личинка, это друг друга они
Так любят — и вечно, и молча.

— Хм‑м… — покачал он головой. — Интересно. Срасиво, но непонятно. Похоже на японские хокку.
— Ты прав, — отозвался Лабастьер. — Но природа этого текста несколько иная. И я не смогу объяснить тебе, в чем его специфика, ты должен почувствовать это сам. Я бы выделил тут несколько основных семантических линий: «Не суетись, и ты обретешь гармонию», «мы смертны, и жизнь наша коротка», «мир прекрасен», «вселенная едина в своем многообразии, и мы — часть ее»… Однако займись этим на досуге, а сейчас — в путь.
Грег осторожно закрыл книгу и вновь хотел вернуть, так как боялся повредить ее, сжимая в руке, но император опять остановил его:
— Утром портной сделал спереди твоей блузы специальный карман…
Грег пощупал живот и с удивлением обнаружил там маленькую, в размер книги прорезь. Сунул туда палец, и тот уткнулся в дно. Усмехнувшись, Грег положил в карман книгу, и они продолжили путь.

— Ты обещал разговор о моих соплеменниках, — чувствуя, что начинает говорить слогом Лабастьера, напомнил Грег, когда они миновали поросший колючим кустарником холм.
— Обещал, — согласился император.
Минут пять после этого они шли молча.
— Так давай побеседуем, — прервал тишину Грег.
— Давай.
— Что же ты не беседуешь?! — разозлился Грег.
— Беседую, — невозмутимо возразил Лабастьер.
— Проклятье, — пробормотал Грег. — Ладно… Ты думаешь вывести из анабиоза моих товарищей?
— Я думаю об этом, — отозвался император. Грег хотел уже было взбеситься вновь, но Лабастьер продолжил: — Взвешиваю все «за» и «против». «За» не вижу ни одного.
— А «против»? Перечисли!
— Всех не сосчитать. Чем больше я с тобой общаюсь, тем больше их появляется. Например, прямо сейчас ты проявляешь удивительный для меня первобытный эгоизм. Заключив двустороннее соглашение, ты истерично требуешь от меня выполнения моих обязательств, а о своих даже не вспоминаешь.
— Какие еще обязательства?! — возмутился Грег.
— Ты обещал рассказать мне о том, с чем вы столкнулись в космосе. А так как инициатива заключения этого соглашения исходила от тебя, то и первый шаг должен быть твой. Но ты не торопишься.
— Черт! — выругался Грег. Он и в самом деле и думать забыл об этом. — Ну ладно. Я расскажу.

«Наш корабль называется „Звездный странник“, и я думаю, зря мы его так назвали. В его строительство вбухали треть годового бюджета планеты, и не стоило нам быть легкомысленными даже в названии. Надо было назвать его „Счастливчик“ или хотя бы „Разведчик“, а еще лучше „Мэйфлауэр“ — так назывался корабль, на котором когда‑то по океанским водам приплыли на мою родину первые поселенцы из Европы и основали великую страну. А странник странствует ради странствий, и это главная его цель… Так, к сожалению, и вышло.
Все в этом корабле — от системы жизнеобеспечения астронавтов, находящихся в анабиозе, до «святая святых» — гиперпространственного привода — было итогом новейших, безумно дорогих, но ни разу не проверенных на практике разработок. Во всяком случае, в совокупности. Но у человечества уже не было времени на проверки.
Нас отбирали по стольким критериям, что таких людей просто не бывает. Да и что такое «космобиолог», если ни с одной биологической формой вне Земли люди еще не встречались? И этот самый «космобиолог» при необходимости должен быть способен заменить пилота звездолета… И он к тому же чемпион континента по рукопашному бою без правил… Я лично не могу. Потому что очень трудно представлять себя. И вот такими или примерно такими универсалами были поголовно все участники экспедиции.
Почему я стал астронавтом? Повелся на инфантильную ерунду. В детстве меня почему‑то мучил вопрос: если космос бесконечен, то в мириадах вероятностных сочетаний обязательно найдется моя копия… И если мы встретимся, мы откроем друг другу какую‑то тайну… Идея ушла, а интерес к космосу остался.
Мы летели на поиск новой родины для людей, потому что старую они уже высосали почти без остатка и теперь, обезумев, за этот самый остаток дрались между собой. И посылали на бой друг с другом орды роботов. Чтобы заставить безобидных, как электрические чайники, роботов воевать, сделать их агрессивными по отношению к людям, их заражали специальными компьютерными вирусами. Этих вирусов развелось так много, что верить роботам было уже нельзя.
Природа не заложила в нас инстинкта сохранения вида. Точнее, заложила, но лишь как сочетание инстинкта самосохранения и материнского инстинкта. Дальше одного поколения это не работает. Выживи сам, сумей уберечь детей — и все будет в порядке… А тех, кто этому мешает, — убей. Было чудом, что среди нас еще находились люди, способные думать об интересах будущих поколений, а не только о себе и своих детях… Было чудом, что именно эти люди стояли в тот момент у руля и сумели правдами и неправдами ради этой абстрактной для большинства цели сделать нищих беднее еще на треть. Но, как бы то ни было, мы отправились в путь.
Газетчикам говорилось, что мы — разведчики, что, найдя землю обетованную, вернемся и заберем туда всех желающих. Специалисты знали, что это ложь. Мы должны были найти место, пригодное для жизни, и остаться там. Чтобы человечество продолжалось хоть где‑то…
Но мы вернулись. Вернулись, спасая собственные шкуры. Потому что даже изгаженная, перенаселенная и воюющая сама с собой Земля была более пригодной для жизни, чем все встреченные нами в пути миры».

Грег остановился и заявил:
— Я проголодался.
Уже вечерело, и теперь они шли по голой, глинистой, испещренной трещинами почве.
— Нужно пройти еще немного, — сказал император. — Через полчаса мы выйдем к водоему, там нас будут ждать мои слуги с порцией пищи для тебя.
— Полчаса? Нет проблем. — Грег двинулся дальше. — Я уже много рассказал тебе. Не пора ли тебе, согласно нашему договору, высказаться по теме, интересующей меня?
— Вообще‑то ты ничего не рассказал мне о том, что меня интересовало, — заметил Лабастьер. — Ничего о мирах, где ты побывал. Политическую, экономическую и экологическую ситуацию на Земле в момент вашего отлета я прекрасно знал и без тебя… Будем вести игру честно. Я принимаю эстафету, но так же, как и ты, расскажу лишь о предварительной ситуации к той, что тебя интересует. А ты в это время готовься быть более точным.
— Проклятье! — пробормотал Грег, но тут же смолк, потому что заговорил император.

«Меня заинтересовали космические разработки людей. Я даже построил корабль, подобный вашему. Но в процессе строительства выяснилось, что мнемополе, посредством которого сообщаются друг с другом мои оболочки, имеет не столь уж большой диаметр действия, а в гиперпространство не проникает вовсе.
Что это значило? Что в глубокий космос могут отправиться только мои подданные, но не я. Если бы я все‑таки отправил туда одну или несколько своих оболочек, они, оторванные от тысяч остальных сознаний, перестали бы быть мной.
Я проводил эксперименты. На одну из моих оболочек надевали так называемый «блокиратор», нейтрализующий действие мнемополя. И всегда, всегда данная оболочка, сделавшись как бы отдельной бабочкой с собственной личностью, становилась агрессивной по отношению ко мне, пыталась перехитрить меня и сбежать. И всегда противилась тому, чтобы вновь слиться с общим сознанием.
Мог ли я доверить звездолет такой моей бывшей части? Конечно же, нет. И уж тем более я не мог доверить его своим подданным… Ведь я доверяю только себе. Это вам, бескрылым с отдельными личностями, постоянно приходится доверяться друг другу, чтобы добиться цели совместными усилиями. Но, согласись, разочаровываетесь вы чаше, чем действительно чего‑то достигаете… А мне не нужно это вечно грозящее разочарованиями сотрудничество с другими личностями, мне достаточно сотрудничества с самим собой.
Была еще одна возможность — роботы. Но идея разумных неживых существ глубоко чужда бабочкам, и я, при всей моей лояльности к человеческим разработкам, в этом остаюсь маака. К тому же ваша история подтвердила, что и роботы могут стать угрозой.
Корабль стоял без дела. В конце концов, торопиться мне некуда. Но однажды бунтовщики с помощью «блокиратора» насильно лишили одно из моих воплощений связи с остальными. И именно эта моя оболочка, став как бы отдельным существом, захватила звездолет и отправилась в космос.
Потому я и расспрашиваю тебя так настойчиво о мирах, где вы побывали… На моем корабле хранились тысячи личинок бабочек. Если предатель нашел пригодный для жизни мир, он мог образовать там колонию. И у меня есть косвенные доказательства, что так и случилось. Я помню ту агрессию, которую проявляли отделенные от меня воплощения. Если ему повезло и он выжил, то, набравшись сил, он вернется, чтобы убить меня. Эта мысль не дает мне покоя».

«Да‑а, если считать, что я начал издалека, то император и вовсе говорил не о том, о чем договаривались, — подумал Грег. — Но вообще‑то история, мягко говоря,забавная».
— Хочу тебя успокоить, — сказал он. — Вряд ли беглецу повезло. И, насколько я понимаю, отныне ты освобождаешь меня от повинности рассказывать тебе обо всех тех безжизненных булыжниках, на которых мы побывали? Лично я уже просто не верю, что мы можем жить где‑то еще, кроме Земли, что найдется такой мир… И уж тем более следов колонии теплокровных бабочек мы не встречали нигде. Там, где мы были, не выжить ни нам, ни вам. Могу поклясться тебе в этом всем, чем пожелаешь. Скорее всего, твои беглецы погибли.
— Вода! — сообщил Лабастьер. — Мы добрались до места привала. Здесь ты сможешь умыться и поесть.
Грег почуял запах жареной рыбы, но не поверил себе. Однако, когда они приблизились к берегу ручья, он убедился в верности своего обоняния: две бабочки‑урании на вертеле над костром жарили очищенную рыбешку. Размера она была небольшого, зато ее было много: возле костра лежала целая гора, и Грег накинулся на нее с огромным аппетитом, несмотря на отсутствие приправ, масла и даже соли.
Насытившись, он разделся, подошел к кромке воды и остановился. Ручей был неширокий, метров пять, но течение было сильным. Сквозь чистейшую воду отчетливо виднелось каменистое дно. Грег в нерешительности обернулся к Лабастьеру, который, покинув флаер, порхал сейчас рядом с ним.
— Ты чего‑то боишься? — спросил тот.
— А тут никакой заразы нету?
— Ты имеешь в виду болезнетворные простейшие формы жизни?
— Вот‑вот, именно их.
— Если бы ты знал, в каком виде вы, люди, оставили нам Землю, ты бы ничего не боялся, — заявил Лабастьер. — Подозреваю, что все ее водоемы кипели не один день.
— О'кей, значит, стерильно, — пробормотал Грег и полез в ручей.
Вода была не холодной и не теплой, в самый раз, и она кишела рыбой. Вдогонку император спросил:
— А почему ты боишься смерти? Ты всегда ее боялся?
Интересный вопрос. Уже стоя по пояс в воде, Грег ответил:
— Когда я был маленьким, я был уверен, что, когда стану взрослым, ученые обязательно изобретут таблетки бессмертия. Так что я сильно не грузился…
Договорить он не успел. Рядом проплывала огромная рыбина, и он, шутя, метнулся, словно чтобы поймать ее… И поймал! Выбросив добычу на берег, Грег крикнул:
— Пусть пожарят!
— Хороший ответ, — отозвался император. — Рыба не боялась смерти и будет изжарена…
Грег предпочел не развеивать его иллюзий. «Пусть считает меня умнее, чем я есть. Это полезно».

Сытый и посвежевший, он растянулся на травке, обсыхая. Потом перевернулся на живот, протянул руку и подтащил к себе одежду. Залез в «карман», достал «книгу», открыл наугад и прочел:

Вдруг ударил мороз,
Смерть снимает вопросы.
Бесполезно бежать,
И любуются осы:
Бриллиантовый дождь,
Изумрудные росы…

Он перечитал то же самое вслух и спросил Лабастьера:
— О чем это?
— А ты не понял? — вопросом на вопрос отозвался тот.
— Я понял, но я хочу проверить, правильно ли я понял.
— А как ты понял?
«Да, и среди бабочек встречаются евреи…»
— Ну… Что если смерть неизбежна, то не стоит и унижать себя страхом. Нужно принять ее и даже, возможно, увидеть в ней некую высшую красоту…
— Молодец. Ты обозначил почти все семантические пласты. Но есть и еще один, довольно важный. На современной Земле, там, где водятся осы, не бывает холодов. Для них это событие уникально. Они никогда не видели ни инея, ни снега… Им не страшно умирать еще и потому, что они познали нечто необыкновенное. Что, возможно, стоит жизни. И еще одно. У махаонов эта интонация присутствует почти всегда: любое действие бессмысленно, высшая добродетель — в созерцании.

Глава 6

Выпуклый мудрый рыбий глаз
Смотрит со дна ручья.
Рыба не хочет даров от нас,
Значит, она ничья.
Стоит же ей захотеть, тотчас
Она — и твоя, и моя.
«Книга стабильности» махаонов, т . XVII, песнь I; «Трилистник» (избранное)

Город махаонов уже виднелся вдалеке сероватым холмом. То, что это город, Грегу сообщил император, сам бы он не догадался.
— Мы почти пришли, а ты так и не выполнил свое обещание, — напомнил Грег. — Согласись, я сообщил тебе то, что ты хотел узнать.
— Но это было не так‑то много… Ладно. Объясняю. Я ищу, но никак не могу найти достаточно вескую причину для того, чтобы вернуть твоих соплеменников к жизни.
— То есть ты не разбудишь их?!
— Я этого не сказал. Я ищу.
— Неужели ты не понимаешь: для того чтобы делать добро, вовсе не обязательно иметь какую‑то особенную причину!
— Добро для кого? Вчера мы кормили тебя рыбами. Мы делали добро для тебя, но каково было рыбам? Придумай сам причину, по которой бабочки должны быть заинтересованы в возрождении человечества. И если она будет веской, я отдам приказ немедленно.
Не каждый день от того, что ты скажешь, зависит — быть человечеству или нет… Грег молчал. Холм города, приближаясь, становился все больше и больше… Итак, зачем бабочкам люди? Ну, например, затем, что они большие и сильные и они могли бы стать хорошими помощниками… С какой стати? Только если держать их в рабстве… А большой и сильный раб опасен… Но вот люди же почему‑то всегда искали братьев по разуму. Просто чтобы были…
— Мир мог бы стать интереснее, — сказал наконец Грег. — Разнообразнее.
— Но и опаснее, — возразил император. — Этим мы и отличаемся от вас. Люди всегда стремились к новому, и они уничтожили себя, а бабочки стремятся к стабильности.
— Вас ничто не интересует?
— Почему же? Бабочки очень любознательны. Но осторожность превыше этого. Правда, лично я многое перенял от психологии людей… Когда‑то мой отец очень сердился на это… Есть вариант. Я мог бы сделать наш мир пусть ненадолго, но разнообразнее, если бы разбудил твоих товарищей, предварительно стерилизовав их, чтобы они не размножались. Мы держали бы их, как сейчас я держу тебя, в повиновении и любовались последними бескрылыми до самой их смерти. И у нас остались бы о них мнемофильмы для наших потомков.
Грега передернуло.
— Нет, уж лучше не надо! — сказал он. — Чем так, лучше никак.
— Потому я и не спешу с этим, — согласился Лабастьер. — Я хочу найти причину для того, чтобы жизнь разбуженных людей была достойной.
— Хорошая мысль, — сказал Грег. — Не спеши. Я тоже буду думать. А любоваться на последнего бескрылого вы пока можете, глядя на меня одного.
— Что мы и делаем. Потому я веду тебя к махаонам, а потом мы двинемся к маака.
— По улицам слона водили… — пробормотал Грег. — Хорошо, хоть не кастрировали.
— Пока ты один, это ни к чему, — невозмутимо отозвался император.
Грег вздохнул: «Вот это точно подмечено».
…Этот, заключительный, отрезок пути был, пожалуй, самым тяжелым. Равнина была покрыта высокой, почти в человеческий рост, травой, а под ногами хлюпала вода, которая выступала из почвы, стоило поставить на нее ногу. Дважды стражники‑урании палили из своих бластеров Грегу под ноги, отгоняя змей.
«Не хватало еще утонуть в болоте или сдохнуть от змеиного укуса!..» Чертыхаясь, Грег медленно пробирался сквозь заросли, ориентируясь на столицу махаонов, которая приблизилась настолько, что стало понятно, почему издалека она походила на холм. Оказалось, весь гигантский город заключен под полупрозрачный зеленовато‑серый купол.
— Это флуоновая сеть, — пояснил Лабастьер. — Она поддерживается в воздухе наполненными летучим газом шарами.
— А зачем она нужна?
— Когда‑то давно, когда маака и махаоны находились в перманентном состоянии войны, купол веками охранялся стражниками и служил воздушной границей владений махаонов. Ты уже убедился, что флуон очень прочен. Стражники могли передвигаться по нему на верховых варанах, которые бегают значительно быстрее, чем летит бабочка. Это делало город практически неуязвимым, ведь летательных аппаратов тогда не было. А еше сеть оберегала от бомбежек.
— А сейчас?
— Сейчас это дань традиции. Махаоны склонны к переменам еще меньше, чем урании и маака. К тому же ночью сеть светится слабым зеленоватым сиянием, и жители столицы привыкли именно к такому ночному небу.
— И как мы туда проникнем? Тут вы тоже снесли дома, прокладывая для меня дорогу?
Лабастьер усмехнулся.
— Дома махаонов не растут сами, как у ураний. Сносить дома, которые приходилось строить, было бы слишком расточительно. Тебя ждет неожиданность. Ты спрашивал о воздушном транспорте для тебя, и махаонские инженеры кое‑что предложили. Как раз то, что нужно. Чем ты не сможешь управлять сам и на чем далеко не убежишь.
— Ну и что это за ерундовина? — сварливо осведомился Грег.
— Скоро увидишь.
Минут через двадцать они выбрались из кустов на открытую сухую почву, и здесь их уже ждали несколько флаеров с бабочками, висящими возле какого‑то неказистого приспособления. Однако внимание Грега в первую очередь привлекли сами бабочки — так сильно они отличались от тех, которых он видел раньше.
Махаоны не были похожи ни на маака, ни на ураний. Их светло‑желтые крылья были покрыты коричневым сетчатым узором, а внизу по каждому крылу вилась широкая синяя полоса с оранжевой точечкой‑глазком. Если лицо маака‑императора имело черты европейско‑скандинавского типа, а лица ураний напоминали лица индейцев или мулатов, то махаоны не походили ни на одну известную Грегу человеческую расу. Глаза у них были раскосые, как у японцев. Волосы, тоже по‑японски, иссиня‑черные (хотя все бабочки‑махаоны были почти наголо острижены, лишь на макушке у каждого торчала собранная в тугой узел прядь). Зато кожа у них была белой, как бумага, цвет глаз — светло‑водянистым, а от непроницаемых лиц веяло холодом. Возможно, так выглядели когда‑то давно северные народности Земли.
Первые встреченные Грегом махаоны были воинами, но в отличие от полуголых ураний они были затянуты в плотные, кожаные на вид комбинезоны — такие же серо‑зеленые, как купол города, но с матовым металлическим отблеском.
«Похоже, они не слишком любят веселенькие расцветки», — подумал Грег и стал наконец разглядывать дранную конструкцию из реек и привязанных к ним овальных баллонов. И сразу все понял.
— Ну, нет, я на это не сяду, — заявил он, интенсивно мотая головой.
— Садись, Грег Новак, — велел император. — Ты ничем не рискуешь. Подъемная сила шаров точно соответствует твоему весу. Они просто дадут нам возможность транспортировать тебя.
Грег еще раз помотал головой и не сдвинулся с места.
— Ты зря беспокоишься, — продолжал Лабастьер. — Точно такие же шары удерживают пограничный купол, махаоны уже тысячелетия используют их для перевозки грузов, у них в этом огромный опыт. Садись.
— Ни за что, — отрезал Грег. И тут же испытал знакомый болевой шок, исходящий от ошейника.
Бормоча проклятья, на негнущихся ногах он подошел к конструкции, представлявшей собой грубое подобие кресла, и уселся в него. Флуоновыми нитями махаоны быстро привязали его торс к спинке, руки — к подлокотникам, а щиколотки — к ножкам. Затем они перерезали такие же нити, которыми кресло крепилось к вбитым в землю колышкам, и оно, накренившись немного вперед, повисло в нескольких сантиметрах над землей.
«Тот же фокус, что в корабле, — подумал Грег. — Там они волокли меня, пользуясь космической невесомостью, а тут хотят нейтрализовать вес с помощью шаров». И он угадал. Флаеры ураний и махаонов окружили его. Воины ухватились за нити, и «кресло» с Грегом стало медленно подниматься вдоль сетки городского купола.
Сначала они двигались вертикально вверх — диаметр полусферы купола был так велик, что стена казалась прямой. Потом, пролетев метров двести, начали смещаться к центру. Полет был медленным, неуклюжим, но явно безопасным. Только Грегу было противно, что его, полностью беспомощного, волокут, как дрова.
От нечего делать он стал разглядывать поверхность купола. Сеть была неоднородна, она явно много раз рвалась, штопалась и рвалась снова… Вскоре они были уже так далеко от края, что, наоборот, стало казаться, будто сетка является не куполом, а ровной горизонтальной крышей. Часа через полтора флаеры остановились перед какой‑то особо крупной прорехой, а потом протащили через нее Грега.
И вот, вынырнув внутри купола, Грег поглядел вниз. Город махаонов простирался перед ним во всей своей красе. Большинство зданий в нем было странной формы: то ли груды каменных пластин, то ли колонии древесных грибов самых разнообразных цветов. Но какая‑нибудь «шляпка» обязательно располагалась горизонтально, и на этих поверхностях стояли флаеры.
Они же кишмя кишели и чуть ниже того уровня, на котором сейчас находился Грег. Что‑то незаметно, чтобы махаоны были такими уж консервативными, какими их описал Лабастьер… Впрочем, видны были и немногие «пешеходы», но они летали ниже, на уровне крыш.
— Из чего махаоны строят дома? — спросил Грег скорее не из любопытства, а оттого, что надоело молчать.
— Гранит, мрамор… Махаоны любят благородные камни. Мои цитадели в их городе отделаны яшмой, малахитом и бирюзой… А строительной основой является материал, людям неизвестный, мы зовем его «хитинопласт».
— Здесь тоже придется участвовать в каком‑нибудь празднике?
— У махаонов есть только один ежегодный праздник, он называется Днем Начала Эпохи Стабильности, или Днем Обретения Стабильности, но до него еще несколько месяцев. Однако я — отец своим подданным, и встреча с тобой для всех желающих назначена на завтрашний вечер.
Влекомое бабочками, кресло Грега стало опускаться под углом, и он сразу увидел под собой обширную площадь, куда они и направлялись… И — о ужас! — даже с такого расстояния он тотчас узнал точно такую же «беседочку», в какой жил у ураний. Ну кто, кто сказал императору, что именно таким должно быть человеческое жилье?! «Впрочем, — тут же подумал Грег с горечью, — разве не конуры достоин тот, кто носит ошейник?»
«Кресло» опускалось все ниже. Флаеры с любопытствующими сновали уже не под ним, а возле… Грег пригляделся и обнаружил, что сидящие в них махаоны одеты совсем не так аскетично, как сопровождавшие его воины. Наряды горожан были разнообразных покроев и цветов, самки одевались достаточно смело, оставляя обнаженными самые неожиданные места. И Грег с удивлением обнаружил, что представительницы этого странного вида отнюдь не безобразны, а, наоборот, очень даже хороши собой.
Вообще в последнее время он все чаще ловил себя на том, что разница в размерах между ним и бабочками перестает казаться ему такой уж непреодолимой. Наверное, так же на разницу между собой и волками не обращал внимания Маугли. Конечно же, он видел ее, но она не казалась ему такой уж существенной.
В какой уже раз Грегу пришлось убедиться в удивительной проницательности императора.
— Если сегодня ночью тебя посетят самки, ты будешь противиться так же, как и в прошлый раз? — спросил Лабастьер, когда они наконец опустились на площадь и воины‑махаоны стали отвязывать Грега.
Император неспроста заговорил о ночи. Солнце стремительно гасло, и в наступивших сумерках было уже заметно, как флуоновый купол зеленовато светится и искрится.
— Ну‑у… Не знаю, — промямлил астронавт, растирая освобожденные запястья. — Ты заставишь их?
— Я ведь уже объяснял тебе. Они готовились к этому годы.
— И им не будет противно?
— Я лично выбирал по одной из сотен мечтавших прикоснуться к бескрылому богу. Они будут счастливы исполнить свое предназначение. Так ты против или нет?
— Ну… — замялся Грег. Теперь, уже отвязанный полностью, он потягивался и приседал, разгоняя кровь по затекшему телу. — Зачем же обижать девушек? Ладно. Пусть приходят.
Они были уже совсем низко, метрах в десяти над площадью.
— Хорошо, — сказал император. — Я доволен твоим решением. Они появятся у тебя после ужина. А сейчас не желаешь ли ты повторить попытку освоения мнемопроектора? Ты сам сказал, что хочешь попробовать здесь.
Грег вспомнил не самое приятное чувство, охватившее его в прошлый раз, но все же решил рискнуть. Как еще узнать мир бабочек по‑настоящему, если не с помощью их собственной памяти? А пока он его не узнает, ему не найти причину, по которой люди нужны им. И если такой причины не найдется, придется бороться с императором. Но чтобы были хоть какие‑то шансы на победу, нужны союзники, и значит, следует узнать мир бабочек получше…

Глава 7

Смиренная улитка
Не торопясь ползет,
В глазах ее улыбка:
Сегодня ей везет.
Куда, куда на спинке
Она свой дом везет?
«Книга стабильности» махаонов, т. XVIII , песнь X ; «Трилистник» (избранное)

Обруч был точно таким же, как тот, который Грег надевал в городе ураний. Он закрыл глаза, пытаясь вникнуть в странное ощущение: как будто окунулся головой в невидимый и почти неосязаемый поток. Все было еле уловимым — и запахи, и звуки, и мерцание… Но было еще и предчувствие. Что‑то должно было сейчас случиться. Что‑то хорошее… Нет, что‑то плохое!
…Он висел, уцепившись за край рваной дыры в паутине защитного тента. Он знал, что вокруг царит темнота, но в каком‑то необычном, словно рентгеновском, свете прекрасно видел внизу палаточный лагерь экспедиции маака, и некоторые из шатров горели. Шла стрельба, по тенту сновали неразборчивые густые тени… Он не мог разжать пальцы, потому что из дыры на него пролилась вода, намочила крылья, и, отпустившись, он разбился бы насмерть.
«Держись!» — крикнул ему кто‑то сбоку. Он обернулся и увидел порхающую рядом самку маака. Она протягивала ему руки. Он ухватился сначала за одну ее руку, потом, отцепившись от паутины, схватил вторую… В этот миг рядом с ними сквозь щель провалились две гигантские ящерицы. Одна с воем тяжело рухнула вниз, другая же когтем передней лапы зацепилась зa край и теперь болталась, корчась, извиваясь и делая дыру еще шире. Сидевший на ней махаон не удержался на ее спине и свалился вниз.
Полет вдвоем на одной паре крыльев невозможен и они со спасшей его самкой скорее падали, чем летели. Но это было мягкое падение, словно на парашюте, и удар был не сильным. Он вскочил первым. Кубарем прокатившись по земле, вскочила на ноги и самка, но как раз в этот миг он увидел, как сверху что‑то стремительно несется прямо на нее, и изо всех сил толкнул ее. Она отлетела в сторону, а на то место, где она только что стояла, грохнулась ящерица и, оглушительно визжа, забилась в агонии. Пасть рептилии угрожающе разверзлась, и оттуда пахнуло омерзительным смрадом, который смешался с запахом горелой плоти…

…Грег очнулся.
— Опять ничего не вышло, — констатировал Лабастьер. — Ты потерял сознание.
— Нет, что‑то было, — возразил Грег, садясь. — Я был бабочкой в каком‑то лагере, и там шел бой… С махаонами! Они напали на лагерь и носились по защитному тенту! Я взлетел к этому тенту и распорол его… Но был дождь, мои крылья намокли, и если бы не жена…
— Все ясно, — сказал Лабастьер. — Ты рассказываешь мне эпизод из жизни моего отца Рамбая. Твое сознание взаимодействует с мнемозаписью, но не в заданной последовательности. Оно выдернуло из записи произвольный эпизод…
— Почему?
— Так бывает с некоторыми юными бабочками, которые только учатся читать мнемозапись. Точность приходит с практикой.
— Не знаю, — покачал головой Грег. — Это интересно, но слишком мучительно. Боль, грохот, вспышки… Было страшно, и все время подташнивало…
— Это была война, — напомнил император. — Но, возможно, следует снизить мощность проецирования. Я посоветуюсь со специалистами.
Передохнув и подкрепившись, Грег завалился на привычную уже циновку и стал ждать обещанных самок. Было почти светло. Флуоновый купол ярко флюоресцировал, и этот свет проникал сквозь решетчатые стены его пристанища. Грега одолевали сомнения. Не то чтобы он был так уж целомудрен и не то чтобы брезговал… Но ему всегда была чужда идея секса без предварительной взаимной симпатии.
Даже в университетские годы, когда сокурсники нередко вызывали к себе проституток (чаще всего — андроидов, что было на порядок дешевле), Грег всячески уклонялся от подобных развлечений. Его дразнили романтиком и чистоплюем, но как раз это его беспокоило меньше всего.
Он вспомнил сегодняшнее видение и спасавшую его «жену». Она была по‑настоящему красива… Или это ощущение — тоже часть мнемозаписи? Чем дольше Грег думал о том, какими будут самки, которые сейчас появятся в его жилище, тем меньше ему нравилась вся эта затея. Какими бы они ни были, это не люди и даже не андроиды! Да и вообще ничего такого ему сейчас не хочется. После войны…
Только было он собрался выйти и сообщить об этом императору, как в «беседку» впорхнула стайка бабочек и приземлилась, окружив его ложе. Грег притворился спящим. Что‑то тихонько лопоча и пересмеиваясь, самки стали легко касаться его руками и прижиматься телами. В какой‑то момент Грегу стало щекотно, он дернулся и хотел сесть, но тут бабочка, стоявшая рядом с его лицом, наклонилась к самому его уху и произнесла по‑английски с необычным, но сильным акцентом:
— Тищще. Льежат. Ты хочьешь спасьят друззьей?
— Откуда ты знаешь мой язык? — ошеломленно спросил Грег шепотом.
— Я учьит его. Я изучьят.
«Где она могла его изучать? Своими знаниями поделился император? Зачем? Мертвый язык… Впрочем не это сейчас важно».
— Что ты хочешь от меня?
Слушая ответ, Грег уже не обращал внимания на акцент.
— Я хочу помочь тебе бежать.
— Зачем?
— А ты этого не хочешь? Тебе нравится быть единственным бескрылым на Земле и чтобы самки бабочек ублажали твою похоть?
Сказано это было вовремя. Пока они разговаривали, остальные девушки не теряли времени даром, и Грег уже чувствовал приближающийся оргазм. Не в силах сдержаться, он взял в ладонь маленькое тело своей собеседницы… На ощупь это была самая настоящая женщина. Маленькая, но женщина.
— Нет… — сказал он. — Подожди… — И застонал. Потом, отдышавшись и чувствуя, как маленькие ручки обтирают его чем‑то влажным, он отпустил самку и продолжал: — Я хочу спасти своих друзей, но, возможно, мы с императором найдем для этого подходящий мотив.
— «Мы с императором!» — передразнила бабочка. — Император уже давно все решил. Вы ему не нужны. Вы нужны ему как диковина. Ты умрешь, а потом, когда сменится поколение тех, кто тебя видел, он оживит следующего бескрылого. Так ему вас надолго хватит! Сколько вас там? Двести?
— С чего ты взяла, что он поступит именно так?
— Император иногда беседует со своими женами.
— Ты — жена императора?
— Одна из тысяч его жен. Меня зовут Дипт‑Миам. Можно просто Миам.
— Ладно. — Грег сел, и самки, вспорхнув вспугнутой стайкой, встали рядом с Миам. — И все‑таки я хочу понять, тебе‑то это зачем?
— Затем, что вы, бескрылые, могли бы помочь нам избавиться от императора.
Вот те на! Лабастьер просил его подумать, зачем бабочкам бескрылые. Резон нашелся: чтобы избавить их от него самого.
— А чем он вам насолил?.. Чем он плох? Он уверяет, что только с его приходом к власти вы стали жить припеваючи.
— Долго рассказывать. Но мечта избавиться от него живет в нашем народе века. Он и не знает, что большинство его жен входят в Орден святой Наан, ослушницы.
«Это еще что за Жанна д'Арк?»
— Кто такая святая Наан?
— Давным‑давно одна из жен императора, самка‑махаон, сумела сбежать от него и покинуть Землю в поисках другого мира.
— А! — вспомнил Грег. — Что‑то такое он мне рассказывал! Это когда каким‑то там «блокиратором» один из его клонов превратили в отдельную личность, и эта самая личность куда‑то сбежала на его космическом корабле. А при чем здесь эта ваша Наан?..
— Она‑то все это и организовала, за что тайно почитается в народе как святая. Они улетели с грузом личинок и основали где‑то другой, счастливый мир. Мир без тысячеликого.
— Лично я сомневаюсь, — заявил Грег. — Мы болтались в космосе добрых десять лет, но ничего пригодного для жизни так и не нашли…
— Глупый бескрылый! — топнула ножкой Миам. — Мы не верим, что Наан просто погибла! Она основала счастливый мир, и мы повторим ее подвиг здесь, на Земле!
— Ладно, ладно, — пожал плечами Грег, — хозяин—барин…
— Так ты поможешь нам?
— А вы уверены, что сумеете устроить мне побег и я смогу добраться до звездолета?
— Это, конечно, рискованно. Но шанс есть. Мы готовы рискнуть, хотя мы и не в таком плачевном положении, как ты. А ты готов?
Грег задумался. Ну, допустим, он доберется до корабля и выведет команду из анабиоза. Каким образом они будут бороться с императором? У них, конечно, есть мощное оружие массового поражения, но императоры не живут в отдельной резервации… С другой стороны, в экипаже есть опытные стратеги и аналитики, возможно, что‑то придумают они?
Внезапно Грег понял, что они придумают. Только одно: уничтожить всех бабочек к чертовой матери и начать человеческую цивилизацию заново… И такая перспектива ему не понравилась. Он как‑то уже привязался к этим крылатым существам, кроме, пожалуй, Лабастьера. Но остальные‑то — нет! Люди воспримут их наличие как нонсенс. Какие‑то букашки заняли Землю, чего с ними цацкаться? Насекомых — травить…
— Быстрее! — поторопила его Миам. — Ты должен решиться сейчас или никогда… Мы слишком долго здесь находимся! Император может заподозрить.
С другой стороны, слоняться по городам бабочек с ошейником под подбородком Грегу нравилось еще меньше. «Ладно, там разберемся», — решил он и ответил:
— Я готов.
— Отлично! — воскликнула Миам. — Побег завтра после праздника. Подробности — потом. Не отказывайся от услуг самок, попроси императора, чтобы мы пришли к тебе и следующей ночью.
В этот миг одна из самок, миндалеглазая и улыбчивая, что‑то, нахмурившись, шепнула Миам, и та торопливо перевела:
— Моя подруга Лиит спрашивает, доволен ли ты их ласками.
Грег почувствовал, что краснеет. Тем более что эту самую Лиит он сразу выделил среди остальных как самую симпатичную.
— Передай ей мою благодарность.
Миам фыркнула, но что‑то сказала подруге, и та снова просияла улыбкой.
— Все, — сказала Миам Грегу. — До завтра.
И стайка самок вылетела наружу.
Грег долго не мог уснуть, вспоминая подробности этого странного разговора. Как они собираются бежать? Неужели опять с помощью этих треклятых шаров? Как избавиться от ошейника? Кто будет управлять шаттлом бабочек? Есть ли у императора другие корабли, есть ли оружие, способное уничтожить звездолет на орбите? Будем надеяться, что нет.
Если все удастся, как ему убедить остальных не уничтожать всех бабочек подчистую? И как, если он убедит их в этом, действовать тогда? Как бороться с Лабастьером Первым? Или снова отправляться в космос, на поиски земли обетованной? Но у них нет горючего, не говоря уже о вере в то, что это возможно. Вера была, когда они отправились в космос впервые…
И еще один вопрос. Если все, что рассказали ему Лабастьер и Миам правда, то почему Орден святой Наан не борется с императором методами своего кумира? Нацепили бы каждому его воплощению по «блокиратору», а снимать их они, став самостоятельными личностями, вроде не хотят сами… Главное тут — одновременность.
«А еще проще, — подумал Грег, — прикончить их всех синхронно, да и все тут. Хотя это, наверное, все‑таки не так просто. Если вспомнить человеческую историю, то и с одним‑то императором провернуть такое было не легко…» — с этой кровожадной мыслью Грег и уснул, так и не найдя ответа ни на один из поставленных перед собой вопросов.

Утро было пасмурным. Да это было и не утро вовсе. Плотские утехи, тайные переговоры и тягостные мысли отняли слишком много времени, и Грег проснулся уже после полудня. Он выполз из своего «бунгало» и, конечно же, сразу наткнулся на флаер Лабастьера.
— Приветствую тебя, Грег Новак, — поздоровался тот.
— Привет, — буркнул Грег. «Что ему, делать больше нечего, что ли? Чего он все время торчит возле меня? Тоже мне, император. А кто страной будет править?..» Но вслух вопрос сформулировал корректнее:
— Ты не устаешь быть всегда рядом со мной? — Тут Грег догадался, в чем дело, и продолжил: — Или ты не один и тот же, а твои разные воплощения, сменяющие друг друга?
Однако оказалось, что все обстоит еще проще.
— Нам незачем меняться, — отвечал Лабастьер. — Мои воплощения связаны теснее, чем ты можешь себе представить. Одно из них может совершать какую‑то работу, а отдыхать при этом — другое. Одно может бодрствовать, другое — спать за него… Мне не надоедает находиться рядом с тобой, потому что я непрерывно получаю самые разные впечатления от остальных моих воплощений.
— Ясно, — кивнул Грег. — А умываться мы будем? Если за меня умоется другое мое воплощение, я от этого чище не стану.
Император озадаченно посмотрел на Грега. Потом лицо его просветлело, и он даже ухмыльнулся.
— Сам будешь мыться, — спросил он, — или предоставишь это самкам?
— Лучше сам, была бы вода. А насчет самок… Пришлешь их ко мне ночью, о'кей?
Вот тут император просто‑таки расцвел:
— Я рад, что ты наконец оценил мое гостеприимство. Воду сейчас доставят.

…День прошел в наблюдении за приготовлениями к празднику да почитывании махаонской Книги. Некоторые шестистишия оставляли Грега равнодушным, другие были непонятны, но были и такие, что удивляли неожиданными, нечеловеческими идеями или экзотической красотой образов. Одна строфа зацепила Грега особенно, и время от времени он возвращался к ней, чтобы перечитать:

Я и ты — летим. А внизу цветут
Сотни роз неземной красоты.
Мы летим много дней; но мы знаем: тут
Ненадолго и я, и ты…
И на нашем пепле опять взойдут
Неземной красоты цветы.

Махаоны готовились к своему празднику основательнее и масштабнее, чем урании, во всяком случае, на взгляд человека. Никаких костров и паутин, все сугубо технологично. На площадь, которая, кстати, была в десятки раз обширнее площади в городе ураний, непрерывным потоком свозились блоки какой‑то аппаратуры и монтировались спецами в полосатой черно‑белой форме.
Вид у махаонских приборов был довольно диковатый. Тут и там из матово‑серых яйцевидных футляров размером с крупную дыню торчали в небо золотистые спирально закрученные раструбы. По краям площади, почти у самых фасадов домов, воздвигались длинные, метров двадцать в высоту, конструкции, делением на сегменты напоминавшие бамбуковые удилища. Цвета они были такого же, как и «яйца», матово‑серые, и время от времени вдруг начинали одновременно раскачиваться из стороны в сторону, изгибаться или вращать тонкими вершинами…
Привычными человеческому глазу были только установленные по периметру площади прожектора, видно, унаследованные от человеческих технологий, и сотни метров кабеля — скорее всего, электрического.
Лишь только начало смеркаться, прожектора зажглись, и работа продолжилась уже при их свете. Благодаря своему вчерашнему видению Грег знал теперь, что хотя бабочки и способны видеть в темноте, зрение это совсем другое, менее насыщенное и менее надежное… Света прожекторов, однако, было недостаточно, чтобы Грег мог читать бисерный шрифт Книги, и теперь, сидя на пороге своего «вигвама», он полностью отдался наблюдению за работой махаонских техников.
Часа через полтора со всех сторон на площадь стали стекаться горожане. Все они прилетали сами, не пользуясь флаерами, опускались на травянистый покров и, сложив крылья, замирали в ожидании.
— То из моей речи к подданным, что будет тебя касаться, тебе будет переведено, — раздался у Грега в ухе голос императора, но сколько он ни вглядывался, так и не отыскал Лабастьера среди сыпавшихся с неба махаонов. — Подойди ко мне, когда я позову, и больше от тебя ничего не требуется.
Грег хотел возразить, что если он пойдет, то раздавит бабочек, которые окажутся у него под ногами, но говорить было некому… «Все‑таки император Лабастьер Первый — редкостная свинья, — решил Грег. — Он может говорить мне все, что угодно, и когда ему вздумается, а я могу ответить, только если он поблизости… Непорядок».

Глава 8

— Первобабочка‑мать, ты не можешь не знать,
Как нелегок Охотника путь.
Так куда ж он летит, отчего он спешит.
Почему бы назад не свернуть?
— Он бы нам рассказал, если б сам это знал,
Но не знает он. В этом вся суть.
«Книга стабильности» махаонов, т. XI , песнь IX ; «Трилистник» (избранное)

Площадь была забита битком. Сколько здесь бабочек? Десятки тысяч? Сотни? Грег затруднялся оценить их количество. Внезапно прожектора погасли. Толпа дружно выдохнула, а на концах «удилищ» засветились слабые бирюзовые искорки. Они разгорались все ярче, и вскоре площадь вновь была освещена. Грега посетило странное ощущение, что происходящее предельно важно и врежется в его память навсегда. Причем он был уверен, что ощущение это навязано ему извне…
Заиграла странная музыка, словно аритмичную и атональную модернистскую пьесу исполнял оркестр из флейт и колокольчиков, — и вдруг над центром площади возник удлиненный, похожий на смерч, клубок разноцветных огней. Грег понял, что это голограмма, и вскоре смог убедиться в верности своей догадки. Вращаясь медленным вихрем и переливаясь всеми цветами радуги, клубок опустился на землю и стал увеличиваться в размерах. Он рос и рос, а потом лопнул, осыпав зрителей искрами, и на его месте Грег увидел Лабастьера. Ростом император был не менее двух метров.
Махаоны повалились на колени. Лик Внука Бога блистал величественной улыбкой. Оглядев своих подданных, он что‑то сказал, и его высокий голос, по‑видимому, усиленный аппаратурой, прокатился над площадью. А в ухе Грега прозвучал перевод:
— Приветствую вас, возлюбленные дети мои, граждане великого Города махаонов.
Толпа запищала и заверещала в ответ. Переждав, пока крики смолкнут, император продолжил:
— Знаю, вы не удивлены объявлением о незапланированной встрече со мной. Вы знаете причину, по которой я собрал вас здесь раньше обычного срока. Это встреча с нашим славным гостем, с нашим предком — бескрылым великаном. Подойди ко мне, человек по имени Грег Новак.
Что делать?.. Грег вздохнул, поднялся и стал пробираться к голограмме императора, переступая, как мог, осторожно. Но оказалось все же не так опасно, как он думал. Бабочки взмывали у него из‑под ног и невредимыми возвращались на место, как только он делал шаг.
— Кое‑кто из вас, дети мои, знает языки бескрылых. Грег Новак говорит на английском наречии. Я переведу вам то, что он скажет. Но благодаря живым огням этот разговор останется в вашей памяти навсегда, и, если в ваши сердца закрадется сомнение, вы всегда сможете проверить, правильно ли я перевел вам речь бескрылого, обратившись к специалисту…
Грег был уже в нескольких шагах от голографического Лабастьера и убедился в том, что тот не меньше чем на полметра его выше… Видно, честолюбие не позволило императору быть хотя бы вровень с человеком. Он продолжал:
— Все вы уже знаете, что этот бескрылый прилетел к нам из космоса. Скажи, Грег Новак, это так? — обратился император к астронавту, говоря все так же по‑махаонски, но Грег слышал перевод в наушнике.
— Да, — лаконично подтвердил он.
Император вновь произнес фразу по‑махаонски, а в наушнике Грега раздался перевод: «Бескрылый подтвердил мои слова».
Так и продолжалась эта беседа: Лабастьер задавал вопросы и переводил ответы Грега подданным.
— Зачем вы отправились туда?
— Мы искали мир, пригодный для жизни. — Грег остановился рядом с императором.
— Много ли планет удалось вам посетить и каков был результат?
— Мы бродили по галактике десять лет. Мы осмотрели сотни планет. Пригодных для жизни мы не нашли.
— И вы не встретили там следов бабочек?
— Нет, — усмехнулся Грег, подумав: «И людей тоже прежде всего интересовало, есть ли на других планетах люди».
— Спасибо тебе, бескрылый. Народ махаонов благодарен тебе как представителю предков. Скажем бескрылому на его языке спасибо: «Сенк ю вери мач». И скажем это трижды…
— Сенк ю вери мач! — запищала толпа бабочек, ломая язык: — Сенк ю вери мач! Сенк ю вери мач!!!
Это было бы комично, если бы не острое ощущение сюрреалистичности происходящего.
— Не за что, — сказал Грег, пожав плечами.
— Теперь иди в свое жилище, — порекомендовал ему император.
«И возьми с полки пирожок», — пробормотал Грег и осторожно, боясь кого‑нибудь придавить, двинулся в обратный путь. А в наушнике звучало:
— Я знаю, дети мои, что среди вас живет легенда о моей непокорной жене, создавшей где‑то далеко новый мир бабочек. Я говорю вам: эта легенда — ложь. Легенды древних были правдивы. И вам посчастливилось увидеть бескрылого собственными глазами. И он сказал вам: другого мира бабочек нет!
«Так вот к чему он клонил. Ну и бестия! — почти с восхищением думал Грег, возвращаясь к своей беседке. — Нашим политикам было бы чему у него поучиться!.. Впрочем, они и без того были достаточно умелыми».
Он забрался внутрь и улегся на циновку, не имея ни малейшего желания наблюдать окончание торжественной встречи бабочек с голограммой Лабастьера. Он хотел вытащить наушник, но потом передумал: мало ли что… Сейчас он молчал — видно, свою дальнейшую беседу с подданными император не считал нужным переводить Грегу. И правильно.
«Ладно. Посмотрим, явится ли Миам, и если явится, то что предложит. Если это будет чересчур рискованно, я не соглашусь».

…Не прошло и получаса, как Миам впорхнула в «беседку».
— Ты готов?! — спросила она.
— На шарах не полечу, — твердо заявил Грег.
— На каких шарах? — опешила бабочка.
— На воздушных, на которых меня транспортировал сюда император.
— Забудь о них! Это была шутка Лабастьера Первого, Внука Бога. Поспеши. Времени у нас в обрез!
— А где император?
— Занимается любовью. Все его воплощения, находящиеся в этом городе, сейчас занимаются этим. Мои сестры по ордену позаботились.
Сказав это, Миам вылетела наружу, Грег выскочил из «беседки» за ней и остолбенел, шокированный увиденной картиной. Площадь буквально ходила ходуном. Бабочки трахались по двое и группами, лежа, стоя, сидя и даже порхая над землей. Шелест крыльев звучал, как ветер в осенней роще…
— Чего уставился! — пискнула Миам. — Такова традиция. Поспеши за мной!
«Действительно, чего еще ожидать от бабочек?» — подумал Грег, вспомнив виденное однажды поле, белое от спаривавшихся капустниц.
Они обогнули жилище… При виде стоящей за углом штуковины Грег застыл от изумления.
Это был явно летательный аппарат, но размером не меньше человеческого экомобиля и похожий на лодку, точнее, на гондолу. В зеленоватом свете купола Грег не смог разобрать, какого цвета эта махина. Вокруг сновали несколько самок махаонов — те самые восемь бабочек, что были у него вчерашней ночью. Вместе с Миам, выходит, девять.
«Вот как! — подумал Грег. — Я отправляюсь в путешествие вместе со своим гаремом. Замечательно».
— Ложись на дно и держись крепче! — скомандовала Миам.
— Что это за посудина? — спросил Грег, забираясь в кузов.
— Обычный грузовой антиграв, — откликнулась Миам. —  Или ты думаешь, что весь этот каменный город строился вручную?
— А император говорил… — начал Грег, но Миам перебила:
— Слушай его больше!
Устроившись на дне и ухватившись руками за крепления боковых сидений, как за скобы, Грег увидел в водительском кресле с обручем на голове ту самую бабочку, которая прошлой ночью показалась ему самой симпатичной. Как ее звать, он уже забыл. Она заметила его взгляд и улыбнулась в ответ. Остальные самки уселись на длинные боковые сиденья‑скамьи спиной к Грегу, свесив ноги за борт. Удивившись сперва, Грег тут же сообразил, что для бабочек это естественно: собственным крыльям они доверяют больше, чем технике, и в любой момент готовы выпорхнуть из гондолы. Только Миам села задом наперед, лицом к Грегу. Наверное, чтобы наблюдать за ним или чтобы ему было спокойнее. Все самки были вооружены такими же бластерами, как у воинов‑ураний и махаонов.
— А как быть с этим? — спросил Грег, указывая Миам на свой ошейник.
— Да! Хорошо, что напомнил! — воскликнула та и пропела что‑то бабочке‑водителю, видимо, о том, что спешить пока не надо. Затем наклонилась и достала из‑под сиденья какой‑то рулон. Вскочили и остальные самки. Побросав оружие, они столпились вокруг головы Грега и принялись совершать какие‑то быстрые движения в районе его шеи. Грег не мог наблюдать за происходящим, но видел, что бабочки отматывают от рулона Миам куски ленты, и чувствовал, как они просовывают их под ошейник, так что нетрудно было догадаться: они его изолируют.
— Этот материал не пропускает ту энергию, которая создает болевой шок в твоем теле, — пояснила Миам. — Главное, чтобы не было ни единой щелочки… Потом мы как‑нибудь избавим тебя от этого императорского дара, а пока… Вот так. Всё. Теперь держись крепче. Мы потеряли слишком много времени, и полет будет форсированным!
Бабочки разбежались по местам, и Миам кивнула… («Лиит! Вот как ее зовут!» — вспомнил Грег.) Миам кивнула Лиит, машина дернулась и поплыла, набирая скорость, но не вверх, как ожидал Грег, а вперед, к краю площади. А потом… Флаер резко задрал нос и понесся ввысь перпендикулярно земле.
Грег почувствовал, что вываливается из гондолы. Он крепче вцепился руками в скобы боковых сидений, и те заскрипели, явно собираясь оборваться. Ноги он приспособил под сиденьями так, словно стоял на их креплениях. Его мутило от страха. Краем глаза он глянул на бабочек. Лица их были невозмутимы, и они лишь слегка придерживались за сиденье, часто даже одной рукой. Зато крылья у них у всех были одинаково полурасправлены — по всей видимости, аэродинамический поток воздуха надежно удерживал их, прижимая к сиденьям.
Хорошо этим чертовым бабочкам! Если они выпадут из гондолы, то преспокойно полетят на собственных крыльях. А если выпадет он? Сердце Грега судорожно сжалось. В этот миг к ним стремительно приблизился пограничный флуоновый купол, самки пригнулись, гондола врезалась в сеть и, с треском прорвав ее, вылетела в открытое небо. «Проклятье!» — пробормотал Грег, но развивать тему не стал, решив, что самое страшное уже позади, а он до сих пор жив.
Но он ошибался. Самое страшное было впереди, и это была та скорость, с которой флаер помчался дальше. У Грега даже мелькнула сумасшедшая мысль о том, что они собираются добраться до «Звездного Странника» прямо на этой гондоле. Кто знает, может, бабочкам не только есть, но и дышать, как и питаться, необязательно?..
Но нет, совершив дугу, гондола приняла горизонтальное положение и мчалась теперь, по‑видимому, в сторону города ураний. Нет, Грегу приходилось летать и побыстрее, но в удобных, а главное, ЗАКРЫТЫХ авиационных снарядах. А тут… Каждый вдох давался с таким трудом, что он всерьез испугался, что может погибнуть от удушья. В ушах свистело, а пальцы заледенели и потеряли чувствительность. Он уже не мог сказать уверенно, держится ли он ими…
— Миам! — наконец сумел прохрипеть он.
— Да? — Бабочка участливо наклонилась к нему.
— У меня замерзли пальцы, я не могу больше держаться.
— Ясно, — кивнула она и что‑то промурлыкала Лиит, а затем вновь обернулась к Грегу. — Мы летим точно по направлению, Лиит не будет менять положение антиграва, не будет делать виражей, и ты не выпадешь, даже если отпустишь руки. А она увеличит скорость до предельной, чтобы добраться скорее.
Тьфу ты! Грег только застонал, но говорить ничего не стал. Он уже понял, что всякая жалоба только усугубит его и без того незавидное положение. Однако руки разжал и, перевернувшись на бок, скорчился на дне гондолы флаера, сунув пальцы под мышки и пытаясь спрятаться от ветра. При этом он оказался лицом к лицу с наклонившейся к нему Миам.
— У тебя есть связь с императором?! — перекрывая свист ветра, прокричала она скорее утвердительно, чем вопросительно.
— Да! Наушник! Выбросить его?!
— Не надо! Император еще ничего тебе не говорил с того момента, как мы бежали?
— Нет!
— Хорошо! Мои сестры трудятся на славу. Сообщи мне, когда он заговорит, чтобы я знала, сколько у нас есть времени на маневр.
Сказав это, она вновь села прямо. Разговор закончен. Вскоре Грег почувствовал легкое прикосновение к своему лбу. Он повернул голову. Это Лиит, вполоборота обернувшись назад, коснулась его, словно пытаясь привлечь его внимание.
— Что она хочет мне сказать?! — крикнул Грег Миам.
— Что тебе пора снова крепко уцепиться за все, что можешь, — отозвалась та, — потому что она собирается вести антиграв на снижение.
— О'кей, скажи, что сегодня я снова в восторге от нее! Скажи, что я в восторге от ее манеры вождения!
«Впрочем, как еще могут водить флаер существа, которые и без того всю жизнь проводят в полете?..» Грег повернулся обратно на живот, впихнул ноги под боковые сидения, руками ухватился за крепления… Пальцы к этому времени снова обрели чувствительность. Если Лиит собирается снижаться, то, выходит, они уже где‑то возле города ураний. Вот это скорость! Он топал это расстояние два дня…
Гондола замерла, а затем стала падать. Не снижаться, а именно падать! Грег не раз испытывал состояние невесомости и не спутал бы его ни с чем — это было свободное падение! Однако в какой‑то момент, когда Грег уже по‑настоящему запаниковал, скорость стала искусственно сдерживаться, вызывая перегрузку, а еше минуту спустя все бабочки, кроме Лиит и Миам, выпорхнули из флаера и устремились вниз на собственных крыльях.
Тошнота отступила. Гондола стояла горизонтально и медленно ползла вниз. Грег осмелел и сел. Сбоку тут же возникла черная громада шаттла, отчетливо видимая на фоне темно‑синего ночного неба. Грег глянул вниз. Несмотря на почти полную темноту, он сумел разглядеть шевелящиеся кроны деревьев. Флаер медленно‑медленно опускался вдоль ствола корабля, огибая его по спирали.
— Мы уже не спешим? — спросил Грег.
— Мы ищем вход, — отозвалась Миам.
«Действительно, — сообразил он, — если у вас крылья, вы вряд ли станете делать вход внизу. Мало ли на свете сухопутных тварей». Успокоившись окончательно, он перегнулся через покатый бортик гондолы и тоже стал изо всех сил всматриваться в поверхность космического корабля… И чуть не вывалился вниз, когда в ухе раздался голос императора:
— Грег Новак, если ты бежал по собственной воле, ты плохо умрешь. Если ты ушел недалеко, вернись немедленно — и будешь прощен.

Глава 9

Если пепел падает с неба,
Криптомерии тихо ропщут.
Если камни валятся с неба,
Криптомерии громко стонут.
Если дождь омывает листья,
Криптомерии молча ликуют.
«Книга стабильности» махаонов, т. XXI , песнь III ; «Трилистник» (избранное)

— Говорит, — сообщил Грег Миам.
— Что говорит?
— Что я плохо умру, если не вернусь…
— Если вернешься, умрешь хорошо, — заверила Миам.
Тут же наушник ожил вновь:
— Теперь я уже в курсе, чьих это рук дело. Жена моя Миам и ее подруги давно находятся под моим наблюдением. Я люблю, когда мои подданные, а особенно близкие, играют в политику. Это спасает от скуки. Грег Новак, сообщи ей, что я даю вам ровно два часа Этого достаточно, чтобы вернуться. Если поспешить. А если через два часа вы не вернетесь, звездолет с твоими соплеменниками превратится в облако плазмы. Неужели ты думаешь, что я не предусмотрел способа его уничтожить? Дистанционные взрыватели были установлены на корабле задолго до твоего пробуждения. И это при том, что по моему распоряжению боксы звездолета до краев забиты полонием — или на этот случай, или на случай полета…
«Проклятье!» — Грег хотел пересказать слова императора Миам, но тот заговорил снова:
— Чем мне нравится эта игра, Грег Новак, так это тем, что я не уверен, слышишь ли ты меня. Но если по истечении двух часов ты вместе с моими неверными самками не предстанешь передо мной, звездолет будет взорван… Не‑ет, я никогда не пожалею, что разбудил тебя, бескрылый. Ты уже привнес в мою жизнь столько интересного…
«О‑о!..» — Грег почувствовал, что его трясет от злости. Чертов маньяк!
— Миам! — закричал он.
— Помолчи, не мешай! — заявила та. — Мы нашли вход.
— Миам, мы должны вернуться!
— Не неси ерунду, трусливый самец, — заявила та, доставая из складок одежды какой‑то странный предмет.
Приглядевшись, Грег понял, что это кисть руки — то ли отрубленная, то ли слепок, то ли что‑то в этом роде. Миам приложила этот предмет, видимо, в нужном месте, и стенка со скрежетом раскололась пополам. Щель увеличилась до ширины входа, а за ней обнаружилась серебристая перепонка. Тут уже Грег и сам увидел начертанную на ней светящуюся лиловым пятерню. Миам приставила к ней свой «ключ», и перепонка лопнула. Лиит и еще одна самка тотчас же впорхнули внутрь. А в наушнике раздалось:
— Интересно, корчишься ты сейчас от боли или самки додумались изолировать ошейник?
— Вползай! — скомандовала Миам.
Забраться в это отверстие Грег действительно мог только ползком.
— Миам, — повторил он, — мы должны вернуться…
— Лезь, проклятый бескрылый! — крикнула она и что‑то добавила по‑своему. Оставшиеся снаружи бабочки мгновенно окружили его, порхая на уровне его груди, и выставили перед собой бластеры, явно целясь ему в голову.
— Если ты думаешь, что наши плазмобои не причинят тебе вреда, то ты глубоко ошибаешься! — закричала Миам.
— Но император сказал…
— Вытащи наушник и выброси его! — приказала Миам.
— Но…
Миам опустила бластер и выстрелила. Жгучая боль полоснула Грега по ноге от колена до икры, штанина почернела и задымилась, завоняло горелым мясом. Грег поспешно выдернул наушник и швырнул его вниз.
— Следующий выстрел они сделают в голову! — заявила Миам, кивая на своих «сестер». — Лезь в корабль немедленно!
— Гадина… — простонал Грег, заползая в нутро уже вибрирующего в предстартовой лихорадке корабля. — У императора, что ли, научилась?.. Моль паршивая!

Шаттл стартовал с таким неистовым ускорением, что Грег распластался на полу, чувствуя, как трещит череп и внутри него что‑то лопается.
«Они совсем не боятся перегрузок, — обреченно подумал Грег, но сознания не потерял. — Даже если мы почему‑то останемся живы, я буду инвалидом…»
— Ну и что тебе сказал этот мерзавец? — как ни в чем не бывало спросила Миам.
— Он сказал… — простонал Грег, когда перегрузка чуть отпустила, — что если через два часа мы не вернемся, звездолет с людьми будет взорван на орбите. Он заминирован…
— Вот как, — покачала головой Миам. — Даже удивительно, почему мы этого не предусмотрели.
«Как просто, — подумал Грег. — „Не предусмотрели“. И все!.. Ерунда какая». Он даже хихикнул и почувствовал, что у него носом идет кровь.
— Но мы можем успеть… — заявила Миам.
— Нет, нам не успеть, — возразил Грег, вытирая ладонью кровь. — Нам никак не добраться до корабля за два часа. Даже с таким бешеным пилотом, как ваш. Это Лиит? — Миам кивнула, и Грег закончил: — Я уж не говорю о том, чтобы найти и обезвредить взрывчатку…
— Это‑то как раз было бы необязательно, — возразила Миам. — Достаточно уйти в гиперпространство, и сигнал дистанционного взрывателя нас не достанет…
— Но мы все равно не успеем! — разозлился на ее упрямую тупость Грег. — К тому же войти в анабиоз — это тоже не пять минут.
— Да, — сказала Миам неопределенно и замолчала.
«Что с ней творится?! Она что, сразу смирилась?»
— Что «да»?!
— Бабочки переносят гиперпрыжок без анабиоза. Император проводил соответствующие эксперименты. Но это ничего не меняет. Мы не успеем.
Грег понял, что, если бы успевали, им самим пожертвовали бы без особых душевных волнений… Но появилась новая мысль.
— Может, император блефует? — с надеждой спросил он.
— Вряд ли, — возразила Миам. — Я не сомневаюсь в том, что корабль действительно в первую очередь был заминирован. Это стандартная тактика императора. Вспомни о своем ошейнике.
— Так какого же черта вы не подумали об этом?! — пспылил Грег.
— Нас ослепила надежда, — призналась Миам. И монотонно добавила: — Но лучше погибнуть в борьбе, чем жить в духовном рабстве.
О‑о… Грег подумал, что это довольно спорный тезис, но вместо дискуссии выдвинул следующую, более конструктивную идею:
— Вас ослепила надежда, и вам не удалось выполнить свой план. Но, возможно, кто‑то после вас, наученный вашей ошибкой, смог бы это сделать. А если наш корабль, корабль бескрылых, будет взорван, то это исключено. Погибнуть героями — это, конечно, красиво, но для пользы дела следовало бы вернуться…
— Трус, трус… — покивала Миам головой. — Я прекрасно понимаю, что все это ты говоришь только для того, чтобы спасти свою жалкую жизнь… Но, к сожалению, ты прав. Сейчас я отдам приказ о смене курса, и мы высадимся возле нашего города прямо на шаттле. Двух часов не пройдет. Не пройдет даже и часа. Так что можешь успокоиться: скорее всего, ты останешься жив.
— А зачем нам обязательно лететь в ваш город, разве воплощений императора нет в городе ураний? Какая разница, где сдаваться?
— Мы — махаоны, и для нас имеет значение, где умереть.
Тем временем перегрузки окончательно прекратились и включилась искусственная гравитация. Держась за специальные перила, Миам двинулась в глубь корабля. Грег расслабился и растянулся на полу. Некрасиво, конечно, получилось, но жить ему еще хотелось, и инвалидом он, похоже, все‑таки не стал… Вот только ноет обожженная кожа… Он приподнялся, задрал обгорелую штанину. Ничего страшного. Грег улегся снова. А Миам жалко. И Лиит… Да и остальных. Он будет просить за них перед Лабастьером. Грегу стало приятно от сознания своего благородства.
«Интересно, решусь ли я еще когда‑нибудь на попытку к бегству? — подумал он затем. — Сейчас кажется, что нет. Так и буду доживать свой век экспонатом зверинца… Впрочем, это не так страшно, если знать, что еще двести человек находятся на орбите и они живы благодаря тебе. Может быть, следующий разбуженный окажется умнее и удачливее меня. Например, капитан. Уж старина Рассел, наверное, повел бы себя иначе… Или астронавигатор Ленц. Вот у кого умище… А я, я могу вести дневник, который поможет моему преемнику сориентироваться в этом мире быстрее и не наделать тех же ошибок. Принесу посильную пользу. Хотя все это и довольно грустно…»
Тут вернулась Миам. С крайне озадаченным выражением лица. Грег сел.
— Происходит что‑то такое, чего я уже вовсе не могу понять, — заявила она.
— В чем дело? — заинтересовался Грег.
— Чтобы снова не случилось никакой ошибки, мы решили связаться с императором по бортовой коммуникационной системе и сообщить, что мы возвращаемся…
— Ну и?..
— Мы связались…
— Не тяни флуон! — вскричал Грег. — Что там стряслось?!
— Император сообщил, что он отменяет свое решение взорвать звездолет, что он дарует всем нам полное прощение и просит… Именно ПРОСИТ немедленно вернуться туда, откуда мы стартовали, так как он туда уже вылетел. И просит нас быть предельно осторожными, чтобы ни в коем случае не повредить шаттл…
— Врет? — почти не сомневаясь, спросил Грег.
— Нет, — покачала головой Миам. — Я слишком хорошо его знаю. В этой ситуации лгать ему нет ни малейшего смысла. Он ведь хозяин положения… Что‑то стряслось, но он не сообщает нам, что именно.
— Но что бы это ни было, это нам только на руку! — воскликнул Грег с воодушевлением.
Миам мрачно покачала головой:
— Все это слишком странно, чтобы ожидать чего‑то хорошего.
— Ну, не знаю. Ты чересчур предвзято и мрачно смотришь на вещи, самка. Вы, надеюсь, согласились с его требованиями?
— Конечно. Мы уже возвращаемся.
В помещение влетела еще одна бабочка, и между ней и Миам состоялся довольно продолжительный диалог. Потом они замолчали, но еще некоторое время продолжали странно смотреть друг на друга.
— В чем дело? — не вытерпел Грег.
— Это возлюбленная сестра моя Дейен, — сказала Миам. — Я оставила ее вместо себя, когда решила, что переговоры с императором закончены.
— Ну?!
Миам отправила самку обратно и продолжила:
— Он снова вышел на связь и потребовал подтверждения того, что мы возвращаемся. Дипт‑Дейен дерзко ответила ему, что и он в таком случае должен предоставить нам гарантии безопасности. Тогда он ответил, что гарантией служит то, что он только что официально отрекся от престола и сотни тысяч его воплощений по всему миру совершили суицид. Он посоветовал войти в информационные мнемоканалы Земли, чтобы убедиться в том, что он говорит правду. Дипт‑Дейен последовала его совету. В мире царит хаос. Одни скорбят об уходе Внука Бога в мир бескрылых, другие ликуют, обретя неожиданную свободу, и уже наметились кое‑какие межконфессионные разногласия, которые рано или поздно приведут к войнам… А сестры Ордена святой Наан считают, что отречение Лабастьера Первого от трона — результат нашего бегства и твоего похищения…
— Как это связано?
— Никак, конечно. Но наш побег — самая крупная акция неповиновения со времен святой Наан, и трудно поверить, что это простое совпадение… А тебе к тому же приписываются многие чудесные качества…
— А ты сама что думаешь?
— У меня нет ни одной версии. Ни одной. Думаю, мы узнаем правду только от Лабастьера.
Вновь появилась Дипт‑Дейен, что‑то сказала Миам и исчезла.
— Она сообщила, что, по словам Лабастьера, из всех его многотысячных воплощений в живых осталось только тринадцать. Двенадцать из них уже приближаются на флаерах к месту нашей ожидаемой посадки, а тринадцатый находится в тайном месте с пультом дистанционного взрывателя. Лабастьер предупредил, что если мы будем вести себя по отношению к нему агрессивно, ваш звездолет будет все‑таки уничтожен.
— А я‑то как раз подумал, не грохнуть ли сразу и эту последнюю горстку Лабастьеров…
— И никогда не узнать, что произошло? Я бы ни за что не согласилась на это. Да и зачем? С его властью покончено.
— А еще важней — взрыватель на звездолете, — напомнил Грег.
Миам как‑то странно на него посмотрела. И он со всей отчетливостью понял, что как раз этот довод особого значения для нее не имеет, что ей «бескрылые» нужны еще меньше, чем они были нужны императору Лабастьеру… Черт! Как бы она не наделала глупостей…
Но поговорить об этом они не успели. Шаттл мягко приземлился, и Грег вдруг подумал: «Интересно, эти глупые самки додумались хотя бы запасти для меня еды?»

Был уже светлый день. Двенадцать Лабастьеров ступили на борт корабля. У каждого из них на поясе болталось по плазмобою, но брать их в руки они не спешили, демонстрируя свое миролюбие.
Между одним из них и Дипт‑Миам, которая выступила навстречу с бластером в руке, состоялся короткий диалог, но перевести его Грегу было некому.
После обмена несколькими фразами Миам спрятала оружие, и все бабочки — девять самок и двенадцать клонов бывшего императора — дружно принялись затаскивать в шаттл какие‑то ящики и тюки. Между делом один из Лабастьеров поздоровался с Грегом, сказав:
— В который уже раз я славлю провидение за то, что ваш звездолет вернулся к Земле.
— Почему? — полюбопытствовал Грег, отметив, кстати, насколько все‑таки английский Лабастьера лучше, чем у Миам, хотя он уже и привык к ее акценту.
— Скоро узнаешь, — ответил Лабастьер. — Я славлю, кстати, и собственную мудрость за то, что не уничтожил ваш звездолет, несмотря на то, что тот представлял моему миру явную угрозу. — Сказав это, экс‑император включился в общую работу.
После этих слов Грег сообразил, что вряд ли они полетят куда‑то, кроме «Звездного Странника», и, не теряя времени на расспросы, принялся помогать бабочкам. Выглядело это так: он высовывал наружу руку, двумя пальчиками захватывал с грузового флаера ящики и расставлял их внутри, вдоль стен единственного ангара, в котором помещался сам. Почти сразу из действующих лиц бабочки превратились в зрителей, так как Грег делал все настолько быстро, что тем просто не стоило мешаться. Под конец один из Лабастьеров отогнал флаер в чащу леса и вернулся на собственных крыльях.
Миам что‑то бросила Лиит, и та двинулась в глубь корабля — туда, где, по всей видимости, находилась рубка… Но Грег поймал ее, обхватив пальцами за талию, и приподнял над полом. Та смешно замахала ногами и крыльями, а Грег обратился к Миам:
— Будь добра, объясни этому милому пилоту, что еще один такой же взлет — и бескрылый умрет. Я говорю это вполне серьезно.
Миам о чем‑то быстро посовещалась с одним из Лабастьеров, затем что‑то сказала Лиит, а потом наконец ответила Грегу:
— Отпусти ее. Она взлетит со всей возможной осторожностью. Наш возлюбленный муж Лабастьер Первый… — от удивления такой переменой Грег выпучил глаза, — …говорит, что несколько минут для задуманного им предприятия роли не играют.
Грег осторожно поставил Лиит на пол, та озорно на него глянула, чмокнула в только что державший ее палец и юркнула в коридор.
— И что же, если не секрет, за предприятие задумал твой возлюбленный муж? — спросил Грег, передразнивая Миам интонацией.
— К сожалению… — начала она, но ее перебил сам Лабастьер:
— У нас считается невежливым в присутствии кого‑либо говорить о нем в третьем лице…
— У нас тоже, — признался Грег, — но я не знал, что и у вас…
— Я уже сказал Миам, что скоро все объясню, но только на борту вашего звездолета, — сказал Лабастьер. — Что же касается твоей иронии по поводу ее вежливого ко мне обращения, то должен сообщить тебе: Миам — прекрасная жена, и я всегда ценил ее красоту и ум. Но интересы своего народа она ставила превыше всего, и это тоже делает ей честь. Многих махаонов угнетало, что их император — маака, и я прекрасно сознавал это… Меня обвиняли и в прочих грехах и преступлениях. Я даже склонен согласиться со многим из того, что мне инкриминировали. Еще никому не удавалось править народами, не обагрив руки кровью… Но я отрекся от трона, и у нас с Миам нет более политических разногласий. Есть лишь любовь и взаимное уважение.
— А почему ты отрекся?
— Я же сказал: все объяснения — на борту звездолета.
На этот раз Лиит была на высоте. Только по некоторой тяжести во всем теле Грег догадался, что шаттл уже в полете.
— Мы выведем людей из анабиоза? — спросил Грег.
— Это мы решим вместе, когда все вы будете знать, что, собственно, происходит.
— Как мне осточертели все эти тайны мадридского двора! — в сердцах воскликнул Грег. — А поесть мне тут дадут или нет?!
— Я предусмотрел это, — заявил Лабастьер. — В одном из ящиков — завтрак для тебя. Подожди…
Двое других Лабастьеров вскрыли ящик и подволокли его к Грегу. Внутри обнаружились граммов триста сушеного гороха. Видно, никогда бабочкам не понять красот науки гастрономии… Но это все‑таки лучше, чем ничего. Грег забросил в рот горсточку горошин, разжевал их, смачивая обильно выделяющейся от голода слюной, и, почувствовав вкус, с укором бросил Миам:
— Видала? А вы бы меня голодом уморили…
— Мудрость нашего возлюбленного мужа не имеет границ, — без тени иронии заявила та.
— А почему ты говоришь «нашего», а не «моего»? — спросил Грег, забрасывая в рот новую порцию гороха.
— Потому что я выступаю от имени всех самок, находящихся на борту корабля. — Все мы — жены нашего мужа Лабастьера Первого… — Она запнулась, не зная как продолжать титулование…
«И Лиит?..» — с легкой ревностью подумал Грег.
— Императором меня сейчас называть, конечно, не следует, — пришел ей на помощь Лабастьер, — от престола я отрекся, а вот титул Внука Бога остается в силе. Впрочем, я и на нем не настаиваю, не я его выдумал, и мне это абсолютно не важно. Знали бы вы, дети мои, как мне сейчас легко! Всего тринадцать воплощений вместо сотен тысяч! А скоро будет двенадцать! Я чувствую себя практически обычной бабочкой, и это так хорошо… А ответственность за судьбы мира?! Как она надоела мне! Я взвалил ее когда‑то на себя сам, и сотни лет не мог сбросить эту ношу. Но вот наконец обстоятельства заставили меня сделать это… И это здорово.
«Ишь, разоткровенничался, — подумал Грег, перемалывая челюстями очередную горсть гороха. — Ладно, ладно. Посмотрим, как ты запоешь на борту звездолета… И Лиит, значит, тоже… М‑да…»

Глава 10

Поймал Охотник ящерицы хвост,
Сама ж она со смехом убегает.
Порой коту она свой дарит хвост,
И тот, ворча, им голод утоляет.
Она свободна, весела… А хвост…
Хвост очень скоро новый отрастает.
«Книга стабильности» махаонов, т. XXIV , песнь XI ; «Трилистник» (избранное)

Стыковка прошла без приключений. Прихватив груз, беглецы перешли в «Стар Стрейнджер» и на автопилоте отправили шаттл на Землю. Затем, не сговариваясь, почти все собрались в просторной кают‑компании. Почти все — это все самки, Грег и двое Лабастьеров, а остальные десять его воплощений разбрелись по отсекам корабля. Впрочем, учитывая, что все они — суть единая общность, объединенная телепатическим полем, сколько их тут присутствует, один или все двенадцать, не имело ни малейшего значения.
Грег включил искусственную гравитацию. Самки, примостившись на спинках и подлокотниках гигантских для них кресел, испытующе поглядывали на Лабастьеров, но задавать вопросы не решались. Грег, устроившийся в кресле капитана, понял, что инициативу придется брать в свои руки.
— Ну, вот мы и в звездолете, — констатировал он. — Может, наконец объяснишь нам, в чем, собственно, дело? — обратился он к одному из воплощений, стоящему на овальном столе.
— Да, пожалуй, пора! — с явным подъемом согласился тот. — Но начать мне придется с некоторого исторического экскурса.
— Так начинай, — кивнул Грег.
— Думаю, будет правильно, если я буду говорить сразу на двух языках…
После этих слов второй Лабастьер вспорхнул Грегу на плечо и, усевшись там, весь последующий разговор переводил ему прямо в ухо.
— Все вы, конечно, знаете, что моя неверная жена Наан бежала с одним из моих насильно отторгнутых от меня воплощений…
— Так ты все‑таки признаешь, что это правда? — воскликнула одна из самок.
— А я никогда и не отрицал этот факт, — заявил Лабастьер.
— Но буквально вчера, на празднике, ты заставил бескрылого сказать, что следов Наан в космосе нет!..
— А разве это не так? — глянул Лабастьер на Грега. Тот лишь кивнул, подтверждая сказанное, и маака продолжил: — Сбежать‑то они сбежали, но вот то, что нашли пригодный для жизни мир, — крайне сомнительно. Не о том ли писал аноним в «Книге стабильности»:

— Летим, летим к луне, луне,
Летим под звон цикад.
Но в чем секрет ее: она
Все так же далека?..
Мы не отступим, не свернем,
Пусть будет смерть легка.

И не потому ли эта строфа столь популярна в последние годы?
Самки промолчали. Видимо, так оно и было, хотя Грег никакой связи между этим шестистишием и побегом Наан не прочувствовал.
— Однако у меня были некоторые косвенные подтверждения того, что Наан и предавшее меня воплощение все‑таки выжили. Я не хочу останавливаться на этом подробнее, так как сейчас у меня появились более точные сведения. Об этом и расскажу…
— Другой мир бабочек существует?! — воскликнула Миам.
— Да, — лаконично отозвался Лабастьер.
Грег тем временем тихонько спросил у того воплощения, что сидело у него на плече:
— Но почему ты называешь Наан «неверной», а Миам и остальные тебя вроде не возмущают? Они ведь тоже пытались бежать и, кстати, боялись твоего гнева…
Тот так же тихо ответил:
— Пытались, но не сбежали. Нужно быть великодушным. Кроме того, я лояльно отношусь к их политическим играм, они меня забавляют… А Наан изменила мне с другим самцом, ведь отделенное от меня воплощение — это не я. Эти же девять жен верны мне.
— А со мной не считается? — поинтересовался Грег.
— Нет, конечно, — подтвердил Лабастьер. — Ты не бабочка, и тебя они развлекали по моему повелению… Но хватит об этом… Я уже рассказал самкам, что планету, на которой устроили колонию Наан и воплощение‑предатель, они назвали Безмятежной. Но, как я и опасался с самого начала, правители колонии не могли терпеть даже мысли о том, что на Земле остался я. Они так боялись меня и так дорожили благоденствием своей колонии, что, дабы исключить возможность моего вмешательства в их дела, решили вместе со мной уничтожить всю Землю.
— Как?! — воскликнула одна из самок, а другая — та, которую Миам называла Дипт‑Дейен, — подхватила: — Ты лжешь!
— Нет, милая Дейен, я не лгу. Подумайте сами, стал бы я в каком‑то ином случае сокращать количество своих воплощений с десятков тысяч до жалких двенадцати? Земля обречена, и я покидаю ее.
Впервые подала голос Лиит:
— Возлюбленный наш супруг, пожалуйста, расскажи нам подробнее о планете Безмятежной и той опасности, которая грозит Земле.
С удивлением, ощущая самую настоящую ревность, Грег тоже задал вопрос:
— И еще. Если даже так, то зачем было убивать свои воплощения, раз они все равно погибли бы вместе с Землей? И потом, почему мы никуда не спешим? Неужели спасти Землю нет возможности?
— Не надо заваливать меня вопросами. Я все последовательно расскажу вам и так. Возможности спасти Землю я не вижу. И не только Землю, но и всю Солнечную систему. К Солнцу сейчас мчится тот самый звездолет, который когда‑то украла у меня Наан. А в нем — обширные запасы полония. Взрыв превратит Солнце в сверхновую. Скорость звездолета такова, что изменить его курс уже невозможно.
— Кто им управляет? — не удержался Грег.
— Прекрати суетиться, бескрылый, я еще не ответил на твои прежние вопросы! До взрыва осталось около трех часов, потому мы и не спешим. Мы можем уйти в гиперпространство сейчас, а можем перед самым взрывом, значения это не имеет… Почему мои воплощения убили себя? Потому что иначе я не мог покинуть Землю. Я не мог разделиться пополам. Ящерица не делится пополам, а отбрасывает свой мертвый хвост… Я уменьшился настолько, насколько мне было необходимо, чтобы уйти… Огромное число воплощений мне нужно было лишь затем, чтобы править Землей и служить своим народам. Теперь это стало невозможно, и я избавился от балласта… Если вы думаете, что мне было приятно переживать все эти смерти, то вы сильно ошибаетесь.
— Ты так легко бросаешь свои народы на погибель?! — вскричала Миам.
— Нет, не легко. Но я не могу что‑либо изменить. Заметь к тому же: уничтожить Землю решили такие же заговорщики, как вы, а вовсе не я… Решили и смогли. Теперь о Безмятежной. Правит ею король Лабастьер Шестой — потомок моего воплощения‑предателя. Это дикий мир, сознательно чурающийся технического прогресса. Он по‑своему гармоничен и напоминает тот период в истории бескрылых, который они называли Средневековьем. — Сидящий на плече Грега Лабастьер быстро пояснил: «Мои жены изучали вашу историю…» — Жители Безмятежной ведут натуральное хозяйство, передвигаются верхом на местных животных, которых они называют «сороконогами»… На планете нет ураний, там есть только два вида бабочек — махаоны и маака, но они живут вместе, так называемыми «семейными квадратами»: самец и самка маака сожительствуют в таком браке с самцом и самкой махаон…
Лабастьеровы жены ошеломленно переглянулись. Грег понял, что для бабочек точно так же, как и для большинства людей, вопросы семейной морали важнее, казалось бы, более глобальных проблем.
— Этот закон введен для того, чтобы маака и махаоны жили в мире, — пояснил Лабастьер. — И это работает. В конце концов, король Безмятежной в какой‑то степени я, и я восхищаюсь его находчивостью.
— Откуда ты все это знаешь?! — не выдержал Грег. Не обратив внимания на его вопрос, тот продолжал:
— Короли Безмятежной, имеющие одну со мной природу, избрали очень странный путь самосовершенствования. Родившемуся наследнику надевают блокиратор, и, лишенный телепатической связи, он живет и развивается, как обычная бабочка — с единственным сознанием в единственном теле. Затем, когда рождается наследник у него, он передает блокиратор ему. И только тогда наследник телепатически сливается со своим отцом, а иногда и с дедом и получает весь запас привезенных с Земли знаний…
Эти подробности, на фоне приближающегося конца света показались Грегу незначительными, но самки слушали Лабастьера, разинув рты, а значит, для них все это было действительно очень важно. Тот продолжал:
— Чтобы поддерживать такую цепочку, король может иметь только одного сына. Но однажды случился сбой — королева родила думателя…
«Какого еще думателя?» — нахмурился Грег. Но воплощение, сидевшее у него на плече, тихо пояснило:
— Я тебе рассказывал. Это живое хранилище знаний, куколка, так и не ставшая бабочкой… — И поспешно продолжил перевод: — Думателя скрыли от всех и поселили в Золотом Замке (так простые жители Безмятежной прозвали украденный у меня звездолет), а королева в качестве исключения, дабы династия не пресеклась, родила еще одного, нормального ребенка. Именно Лабастьеру‑думателю и пришла в голову замечательная идея уничтожить Землю. Для профилактики. И именно он, получив согласие короля Лабастьера Шестого, мчится сейчас в звездолете к Солнцу, находясь с некоторых пор в непрерывной телепатической связи со мной. Отсюда у меня и вся эта информация.
Лабастьер перевел дух и продолжил:
— Но он хитер, этот думатель. Моя порода. Он знал, что, когда мы свяжемся с ним, я подчиню его своей воле. Я его, а не он меня, так как он один, а я единство во многих воплощениях, и моя ментальная сила кратна их количеству. Потому думатель специально вынырнул из гиперпространства так далеко от Земли, что телепатическая связь между нами была еще невозможна. Направив корабль на Солнце, он на поглотителях разогнал его до такой скорости, что изменить его курс стало уже нельзя… Он неуправляем. Вот и все. Я сообщил вам все сведения, которые хотел сообщить. Да! Я, конечно же, знаю теперь координаты Безмятежной, туда мы и отправимся. Это благословенная планета, — улыбнулся он, — ее удивительные пейзажи в лиловых тонах стоят сейчас перед моим внутренним взором…
Лабастьер смолк. Молчали и остальные. Первой опомнилась Лиит.
— Это ужасно, — сказала она, и Грег заметил, что в ее глазах блеснули слезы. — Миллионы бабочек Земли…
Лабастьер пожал плечами:
— Я ничего не могу с этим поделать.
— Неувязочка есть, — заметил Грег. — Если этот «думатель» такой умный, он должен был предусмотреть, что, войдя с ним в контакт, ты узнаешь координаты Безмятежной.
— И что из этого? — пожал плечами Лабастьер. — Будучи в какой‑то степени мной, то есть зная меня, как самого себя, он был уверен, что новый звездолет я строить не буду, так как ничего хорошего из этой затеи не вышло. Не мог же он предугадать появление вашего корабля. А если бы не это, спасения бы мне не было.
— Почему ты рассказал нам все это только здесь, в звездолете, почему не на Земле? — спросила Лиит.
— Чтобы вы не вздумали спасать кого‑то еще. Знаю я вас: решили бы прихватить с собой родственников или попытались бы выдумать способ спасения Земли… Все это могло поставить под угрозу мой единственно реальный план. И теперь нам всем уже некуда деваться… Есть один‑единственный путь — на Безмятежную. — Самки растерянно перешептывались, и Лабастьер добавил: — Я, между прочим, легко мог оставить на Земле и вас. Так что вы должны быть мне благодарны, а не роптать, как прежде.
У Грега появился новый вопрос:
— Что в ящиках?
— Оружие. Настоящее оружие настоящей технологической цивилизации…
— Ты собираешься захватить Безмятежную силой? — почти утвердительно произнесла Миам. — Ты хочешь властвовать на ней так же, как властвовал на Земле?
— Да нет, необязательно, — нехорошо усмехнулся Лабастьер. — Возможно, и по‑другому… А еще у меня в ящиках, точнее, в специальных холодильных контейнерах, — куколки двух видов бабочек: моих фаворитов ураний и истребленных приамов. Когда‑то я стер с лица Земли этих никчемных чернокожих дикарей… Но сотню их куколок на всякий случай припрятал. Разве это не забавно — привезти ураний и приамов на Безмятежную? Хочется посмотреть на «семейный восьмиугольник»…
— Ты сам рассказал нам, что на Безмятежной бабочки счастливы и ими правит справедливый король, — сказала одна из самок, имени которой Грег еще не знал. Среди других она была самой трудолюбивой и расторопной. — Теперь ты хочешь осквернить и этот мир?
— Возлюбленная моя Наиль, а тебя не смущает, что именно этот «справедливый» король отправил своего пособника взрывать Солнце? И ты хочешь, чтобы я император Земли, отказался от мести?
— Я не оправдываю этого короля, — возразила Наиль. — Если то, что ты рассказал, правда, меня возмущает уже то, что он принуждает к противоестественному сожительству махаонов и маака… Но ведь и он, и этот думатель в звездолете — плоть от плоти твоей. Ты и твои воплощения коварны одинаково. Вы сами, никого не спрашивая, берете власть над бабочками и решаете их судьбы. И вот к чему это приводит! Гибнет Земля, гибнут народы… — Наиль распалялась — видно, она была из тех натур, которые больше молчат, но уж если заговорят, то высказывают все без остатка. Говоря, она нервно затрепетала крыльями и сейчас порхала над креслом. — Ты всегда хвалился перед нами, своими подданными, тем, что за время твоей власти на планете не случилось ни одной междоусобной войны. Но чего это стоит теперь, когда вы, Лабастьеры, погубили ее, погубили всех, кто живет на ней?! Но ты не грустишь. У тебя теперь есть новая идея. Ты хочешь разобраться со своим непокорным воплощением на Безмятежной, а страдать от этого вновь будут простые бабочки! Есть только один способ спасти бабочек — избавить их от тебя!..
Она говорила что‑то еще, но сидевшее на плече Грега воплощение замолкло… А затем внезапно выдернуло из‑за пояса бластер‑плазмобой и выстрелило. Наиль рухнула замертво.
— Моему терпению тоже есть предел, — заявил стоящий на столе Лабастьер, разведя руками. — Кто‑то еще хочет высказаться?
Самки сидели в оцепенении. «Только не я, — подумал Грег. — Эта сцена словно пробудила его от летаргии, и мысли понеслись галопом. — А какую роль в очередном своем кровавом плане ты уготовил нам, людям? Не „девятым же углом“ ты видишь нас в семействе бабочек… Да и вообще, вся эта ситуация ничуть не увеличила наших шансов. Нужней мы тебе не стали…» И тут Грег отчетливо осознал, что дела‑то его сейчас плохи как никогда. Ведь чтобы пережить гиперпрыжок, он, в отличие от бабочек, должен залечь в анабиоз… А разбудят ли его вновь?
Нужно действовать. Сейчас, только сейчас, пока на корабле еще царит неразбериха. Это его корабль, и он знает тут каждый закуток… Но что, что он может предпринять?! Мысли Грега судорожно метались в поисках выхода. Захватить рубку? Это ничего не даст, ведь гиперпрыжок делать нужно, без этого корабль сгорит вместе с Землей, а саркофаги находятся не в рубке, а в анабиозном отсеке… Взять в заложники одного из Лабастьеров?.. Бесполезно, он расстается со своими воплощениями так же легко, как мы обстригаем ногти… Согнать бы всех этих бабочек — и самок, и самцов — в одну каюту да запереть… Но он не сможет противостоять двадцати: несмотря на малый размер, их бластеры — мощное оружие. Разбудить экипаж?.. Ерунда, чтобы прийти в себя, людям нужно несколько часов. Да и вообще, как раз сейчас, перед прыжком, им нужно находиться именно в анабиозе. К тому же, кроме Лабастьера, координат Безмятежной никто не знает, а ведь понятно, что и для людей спасение сейчас только там… Все эти мысли пронеслись в голове Грега за несколько секунд, и он так и не нашел решения.
Возможно, похожий хоровод идей вертелся и в головах самок. Так, во всяком случае, показалось Грегу, машинально оглядывающему их лица. Все были потрясены только что совершенным Лабастьером злодеянием. Пауза и оцепенение затянулись. По‑видимому, Лабастьер расценил это как выражение скорби по убитой, и, чтобы сгладить впечатление, прервал тишину первым:
— Мне очень жаль возлюбленную жену мою Наиль, — сказал он. — Хотя виновата она сама. Но мы похороним ее с честью. Надеюсь, подобное не повторится. Мы отправляемся в другой мир, и действовать мы должны сообща. Никто не имеет права ни на споры, ни на сомнения… В конце концов, вы все еще мои жены и я — ваш муж и господин…
И тут Грег заметил, что Лиит делает ему какие‑то знаки глазами, явно стараясь обратить на себя его внимание. Убедившись, что он внимательно на нее смотрит, она с многозначительным видом плавно подняла свободную от оружия руку и похлопала себя по плечу. Грег почему‑то сразу понял, что она имеет в виду, и чуть заметно кивнул.
Дальнейшее действие заняло лишь несколько секунд. Другую руку, с бластером, Лиит выбросила вперед и выстрелила в разглагольствующего Лабастьера. А Грег одновременно с этим схватил воплощение, сидевшее у него на плече, и с размаху шмякнул им об пол.
Осталось десять! Самки ринулись вон из кают‑компании.
— Не убивайте всех! — крикнул Грег Миам. — Без него нам не найти Безмятежную!
В коридоре звездолета уже слышна была пальба. «Если эта крылатая семейка повредит что‑нибудь важное, нам всем крышка, никуда мы не полетим», — успел подумать Грег. Ситуация принимала самый отвратительный оборот из всех возможных. Ему через час в анабиоз, а на борту звездолета идет бойня… Что ж, раз так, надо ее поскорее закончить.
Грег поднялся с кресла, осторожно перешагнул через тельце убитого им воплощения и подошел к оружейному шкафу. Открыл его и чертыхнулся. Бластеров там не было, зажимы были пусты. Видно, мудрый Лабастьер Первый очистил звездолет от человеческого оружия еще до того, как разбудил Грега. И теперь из всex бодрствующих на корабле безоружен он один. С другой стороны, как раз ему пока что никто и не угрожает… «Жалко будет, если убьют Лиит», — подумал Грег, подходя к дверному проему и осторожно выглядывая из кают‑компании.
И как раз в этот миг мимо него из коридора в комнату метнулась бабочка. Лабастьер! Грег выбросил руку и поймал самца за крыло.
— Прочь! — крикнул тот и, неловко извернувшись, пальнул в Грега из бластера. Но промахнулся, слишком уж в неудобной позе он оказался. Перехватив противника одной рукой за торс, другой Грег без особого труда вырвал у него из рук бластер и бросил оружие на пол.
— Отпусти меня немедленно, бескрылый убийца! — крикнул Лабастьер, пытаясь вырваться. Несмотря на высокий регистр, голос его звучал повелительно и по‑настоящему угрожающе.
— От убийцы слышу, — отозвался Грег и вновь перехватил Лабастьера — так, чтобы удерживать его руки прижатыми к телу. В ответ маака, извернувшись, укусил его за палец. Ойкнув, Грег немного изменил хватку — так, чтобы тот больше не смог до него дотянуться зубами.
При этом Грег стоял спиной к двери и подпрыгнул от неожиданности, когда сзади раздался приглушенный голос Миам:
— Бескрылый! Мы пропали! Я не смогла удержать их. Убиты все воплощения…
— Не все, не все, успокойся, — отозвался Грег, оборачиваясь и демонстрируя ей зажатого в кулаке Лабастьера. — Вот он, голубчик.
Неожиданно тот бросил что‑то самке на певучем языке махаонов. Пораженно его выслушав, Миам перевела:
— Он сказал, чтобы мы не надеялись. Что он скорее покончит с собой, чем приведет нас на Безмятежную.
Искоса глянув на Грега с такой яростью, что у астронавта мурашки пробежали по коже, Лабастьер проскрипел по‑английски:
— Я был прав. Земля гнусна и достойна гибели.
Грег моментально понял, в чем дело:
— Он остался один, и теперь его сознание во власти того, кто летит к Солнцу! Вы его называли «думателем». Быстро собери в рубке всех, кто остался! — Не выпуская из рук Лабастьера, сам он уже бежал туда. — Я запрограммирую гиперпрыжок куда попало, лишь бы нас не зацепило взрывом сверхновой, а сам залягу в анабиоз. — Миам летела рядом, ловя его слова как манну небесную. — Когда мы вынырнем из гиперпространства, думатель уже погибнет, к тому же мы будем достаточно далеко, и Лабастьер снова станет собой. Он укажет нам путь к Безмятежной, это в его интересах… Ваша задача сейчас — связать его и беречь как зеницу ока!

…В живых остались четыре самки, и Грег с радостью увидел среди них Лиит. А вот Дипт‑Дейен уже не было… К моменту бунта, после того как Лабастьер застрелил Наиль, самок было восемь. Как им удалось разделаться с девятью воплощениями императора, потеряв лишь половину своего состава?.. Но сейчас было не до расспросов.
Связанный по рукам и ногам, с ртом, заклеенным куском липкой ленты из‑под ошейника Грега, последний Лабастьер лежал на сиденье кресла второго пилота. Если он не врал, превращение Солнца в сверхновую случится менее чем через час. На то, чтобы уйти в анабиоз, Грегу понадобится двадцать пять минут. Заканчивая программирование такого гиперпрыжка в неизвестность через тридцать минут, на который уйдет треть корабельных запасов полония, Грег наставлял порхавших вокруг перепуганных самок:
— Лучше не разлепляйте ему рот. Миам, переведи это остальным. Он обязательно придумает новую хитрость и попытается убедить вас помогать ему. Прошу вас, не поддавайтесь на его уговоры. Не препятствуйте моему пробуждению. Вы уже убедились: мы можем пощадить. И спастись мы можем только вместе… Да… И уберите трупы в холодильник.
Грег положил ладонь на пусковой планшет. Звездолет опознал в нем члена экипажа, и приборы указали на то, что отсчет времени начат.
— Миам, — Грег не отрывал взгляд от дисплея, — скажи Лиит: «Если бы ты была бескрылой, я бы сказал, что влюблен в тебя…» Это я так, на всякий случай. Пусть знает. Если что стрясется… — Произнеся это, он кинулся в анабиозный отсек и установил свой саркофаг на автоматическое выведение из анабиоза сразу по выходу корабля из гиперпространства.
Забираясь внутрь и напяливая кислородную маску, Грег подумал: «Черт! А есть‑то как хочется! На корабле море провизии… Земляничный джем… Лягушачьи лапки… И — бог ты мой! — пиво нескольких сортов… Но времени, времени нет совсем…»

Часть II
МОДЕЛЬ

Глава 1

Гелиотроп и кот ведут неспешный спор.
— Что жизнь твоя? Пустое прозябанье,
— Так укоряет кот.
Гелиотроп цветком качнет ему в укор,
И кот пристыженно замолкнет от сознания,
Что сам он не цветет…
«Книга стабильности» махаонов, т. II , песнь X ; «Трилистник» (избранное)

— И все‑таки вы были правы, ваше величество, — сказал Дент‑Лаан. Но, судя по голосу, он и себя‑то с трудом сумел в этом убедить.
Отряд спешился. Кроме четверых членов королевского семейного квадрата, в него вошли пожелавшие посетить родные места командир гвардии Ракши и его жена, оружейница Тилия. Семь остальных сороконогов несли, естественно, по двое, лучших воинов гвардии.
Оторвав взгляд от усыпанной останками бабочек каменной площади, король Лабастьер Шестой укоризненно посмотрел на своего друга и со‑мужа.
— Не надо успокаивать меня, Лаан, — покачал он головой. — Ты ведь прекрасно помнишь, как процветало это селение до моего вмешательства в его жизнь, как по‑своему счастливы были эти бабочки…
Сказав это, он двинулся через плошадь, ведя Умника под уздцы, с сидевшей на нем королевой Мариэль.
— Вот именно что «по‑своему», — пробормотал Лаан.
Передней лапой сороконог коснулся высохшей оболочки гусеницы, та рассыпалась в прах, а король, увидев это, нахмурился еще сильнее.
— Это было ненастоящее счастье, мой господин, — продолжила его мысль Мариэль, разглядывая громадное пирамидальное строение на краю площади. — Помните ли вы бал в этом замке — доме правителя Дент‑Маари?
— Еще бы, — откликнулся король. — Я прекрасно помню бал, помню самого Маари, помню слова и лица… Каждое слово.
Весь отряд медленно двигался через площадь, обходя скелеты бабочек, обряженные в истлевшее и иссушенное палящим солнцем тряпье, кое‑где уже поросшие курган‑травой.
— Лживые слова и лживые лица! — бросил Лаан.
— И я хотела сказать то же самое, — отозвалась Мариэль. — Даже тогда, когда мы еще не знали, что все они находятся во власти т'анга, мне казалось, что вокруг меня — марионетки, управляемые кем‑то куклы, не имеющие собственной воли…
— Но я помню дочь Маари, красавицу Женьен, — покачал головой король. — Помню, как она поднялась высоко над крышами домов, а затем, сложив крылья, рухнула вниз… Разве можно совершить такое, не имея воли?
Он не мог не вспомнить и о том, что перед этим в порыве раскаяния просил Женьен стать его женой… Но говорить этого вслух Лабастьер не стал, сознавая, что королеве было бы не очень приятно узнать об этом.
— Мой король, — против обыкновения вмешался приблизившийся к ним и уловивший суть разговора Ракши, — позвольте и мне высказать свое мнение.
— Слушаю тебя, мой молчаливый друг.
— Мариэль права. Эти существа не были бабочками в полном смысле слова, так как они не имели свободы воли. И поступок той синеглазой девушки, которую я тоже прекрасно помню, лишь подтверждает это. Т'анг управлял ими при жизни, а издохнув, за те же ниточки уволок их за собой…
— Я надеялся, что не всех, — вздохнул король. — Я надеялся, что погибли только самые слабые и жизнь в этом селении восстановится…
— Там, где земля закована в камень, жизни быть не может, — заявил Лаан. — Не жалейте их, мой король. Если помните, мы, ваши тогдашние спутники, на себе испытали блаженный морок мокрицы‑чародея. И даже сейчас, несмотря на время, если бы мне предложили отдать свою жизнь за еще одну порцию этих чар… Я не уверен, что смог бы устоять.
— Вы не преувеличиваете, друг мой? — с недоверием глянул на него король.
— Преувеличиваю, — признался Лаан. — Сейчас я, памятуя об ответственности за сына, конечно, отказался бы… Но потом всю жизнь жалел бы об этом.
Отряд добрался до противоположного края площади.
— Спасибо вам, друзья, за то, что вы стараетесь помочь мне не чувствовать себя виноватым… — сказал король. — И я склонен согласиться с вами. Но только потому, что, убивая т'анга, я не знал о его бесплодии и не знал о том, что это приведет к гибели всех жителей селения… Побуждения мои были благими. А если бы знал… Они никому не мешали. Да, несчастные были поражены его чарами, но никакого вреда это никому не приносило. И кто знает, как все обернулось бы, если бы я позволил событиям идти своим чередом.
— Все было бы точно так же! — уверенно заявил Лаан. — Рано или поздно т'анг издох бы, а с ним погибли бы и все его бабочки.
— Не факт, — возразил король. — Возможно, медленно угасая, он терял бы свою силу, и бабочки понемногу выходили бы из‑под его влияния. Возможно также, смертельным для них стало именно то, что т'анг умер в тот самый момент, когда они были под воздействием его чар, а если бы это случилось в другое время…
— Но вы же сами сказали, что ничего этого не знали! — воскликнул Ракши.
Невесело усмехнувшись, Лабастьер Шестой обернулся к нему:
— Это лишь подтверждает то, что король не имеет права на скоропалительные решения. В особенности если результаты их необратимы.
— Мой король, — обратилась к нему супруга в диагонали Дипт‑Фиам, которая до сих пор молча прислушивалась к разговору и внимательно осматривалась. — По‑моему, мы убедились, что помогать тут некому… Кое‑какие признаки заставляют меня считать, что многие из этих бабочек умерли не сразу после гибели т'анга, а позднее, от распространившегося в селении недуга. — Как и многие самки махаонов, Фиам была достаточно сведуща в вопросах медицины. — И опасность заразиться имеется до сих пор.
— Разложение плоти вызвало болезни, погубившие тех, кто остался… — мрачно откликнулся Лабастьер. — Раз вы считаете нужным, дорогая, мы не будем продолжать эстафету смерти и немедленно покинем это гиблое место. Ракши, прикажите всем занять свои места, и поспешим. До вечера отойдем отсюда как можно дальше, разобьем лагерь в травянистом лесу и заночуем. С тем чтобы днем, перебравшись через обрыв, быть в родном селении вашей жены.
Ракши отдал приказ, и гвардейцы вспорхнули в седла. Лабастьер Шестой обернулся к его сороконогу, нашел глазами Тилию и сказал ей:
— Посмотрим, посмотрим, правильно ли истолковал ваш дядюшка послабления в законе по поводу сложных приспособлений…
Та, озорно улыбнувшись, бросила в ответ:
— Я уверена, что правильно. Вот только не уверена одинаково ли мы с вами понимаем это слово.
— Если бы не моя личная симпатия, я счел бы этот ответ за дерзость, — покачав головой, усмехнулся Лабастьер и двинулся вперед.

Отряд был готов к предстоящему спуску с крутого обрыва, и тот прошел без сучка без задоринки. А вот встреча, которую устроил королю Дент‑Пиррон, не походила ни на что виденное им ранее и, если бы не явный комизм, наверное, не на шутку рассердила бы его. Уже издали отряд заметил на горизонте облако, которое при ближайшем рассмотрении оказалось толпой снующих в воздухе бабочек. Очень медленно, медленнее пешехода, перемещалось это облако навстречу монаршему отряду, и если бы тот значительно быстрее не двигался сам, воссоединились бы они дня через два.
Когда же наконец расстояние сократилось настолько, что облако перестало восприниматься монолитным и стало возможным рассмотреть каждую отдельную бабочку, все прояснилось. В центре этого клубка, размахивая крыльями, висел прицепленный флуоновой нитью к огромному желтому воздушному пузырю толстяк Дент‑Пиррон в своем фамильном серебристо‑золотисто‑полосатом одеянии.
Снующие вокруг него бабочки то подталкивали вперед пузырь, то тянули самого Пиррона за руки и за ноги, то с хохотом отлетали в сторону, уступая место другим.
Лабастьер Шестой нахмурился. Самым естественным ему виделось все же разгневаться. Такое впечатление, что Пиррон специально избрал для встречи с ним способ на грани фола. Ведь еще во время их знакомства они обсуждали «летательный пузырь» как запретное изобретение. С другой стороны, толстяк был королю глубоко симпатичен, и Лабастьер надеялся, что тот сумеет как‑то разумно обосновать свое поведение.
— Мой король! — понимая щекотливость ситуации, заговорила Тилия. — Я уверена, дядюшка лишь желал выказать вам должное почтение. Ведь этикет предписывает навстречу особо важным гостям лететь, расправив крылья. Подняться на крыльях Пиррон не может, последний же ваш меморандум «О приспособлениях и изобретениях» делает воздушные пузыри абсолютно дозволенными.
— Из чего это следует? — саркастически осведомился король.
— Цитирую, — отозвалась Тилия. — «Дозволенными считаются приспособления, имеющие в своей конструкции не более трех движущихся относительно друг друга деталей…» Летательный пузырь не содержит в своей конструкции и двух движущихся относительно друг друга деталей…
— Но отдельным параграфом в меморандуме сказано: «К недозволенным относятся и те приспособления, которые используют необычные качества материалов, не встречающиеся свободно в окружающей природе»!
— Ваше величество! — запальчиво вскричала Тилия. — Это один из самых спорных тезисов вашего меморандума, и мы, ваши верные подданные, головы сломали, толкуя его! Все мы прекрасно знакомы со способностью к полету шар‑птиц и птиц‑пузырей, повсеместно встречающихся в природе Безмятежной. Так можно ли считать способность наполняющего их газа поднимать предметы необычной, а тем паче «не встречающейся свободно в окружающей природе»?
— Это казуистика, и вы сами это знаете.
— О нет! Это королевский закон, по которому ваши подданные строят свою жизнь! И если он позволяет им некоторые свободы, пользующиеся этим подданные ничуть не виноваты!
— Вы будете учить меня писать законы?
— Мой король!..
— Ладно, — остановил ее Лабастьер, так как они уже приблизились к Пиррону настолько, что тот мог их услышать. — Я принял к сведению ваше мнение, посмотрим, что обо всем этом думает сам толстяк.
— Король! Король! — закричал Пиррон еще издалека. — Как я скучал! Как я счастлив! Туш, болваны, туш! — С этими словами Дент‑Пиррон быстрым движением обрезал или отвязал державшую его нить и довольно опасно грохнулся на розовый мох одновременно с тем, как желтый пузырь стремительно ушел в голубое небо. Оставшиеся порхать над землей музыканты грянули туш. Музыка звучала отвратительно нестройно и визгливо.
— В чем дело, Пиррон?! — вскричал Лабастьер. — Я ведь еще в прошлую нашу встречу разрешил вашим музыкантам репетировать сколько угодно. Отчего же они играют все так же омерзительно?
— Очень просто! — воскликнул толстяк, резво вскакивая на ноги. Сорвав с лысины такой же желтый, как шар, берет, он утер им раскрасневшуюся потную физиономию. — Я приказал им на этот раз встречать вас, как и подобает, в воздухе. А играть на лету — это, знаете ли, особое искусство, и в этом они пока не преуспели…
— Так пусть спускаются вниз или пусть смолкнут, — велел король.
— А вы бы что предпочли, мой король? — спросил Пиррон с таким искренним интересом в голосе, что Лабастьер не удержался от улыбки. Захихикали и окружившие их жители селения.
— Я бы предпочел тишину.
— Отлично! — воскликнул толстяк. — Эй, олухи! Вы слышали, что сказал король? Тишина! — Оркестр умолк, и Пиррон продолжил распекать музыкантов: — Убирайтесь с глаз моих долой! И чтобы сегодня на балу в честь нашего дорогого короля не было ни единой фальшивой ноты! Ясно? Или я раз и навсегда отберу у вас инструменты! — Пиррон обернулся к Лабастьеру: — Ваше величество, вы позволите мне несколько отвлечься от общения с вами и обнять мою любимую племянницу…
— …Единомышленницу и агента при дворе, — закончил тот за него. Дент‑Пиррон протестующе замахал руками и хотел что‑то возразить, но король опередил его: — Давайте, давайте, обнимайтесь. О ваших семейных происках поговорим потом.
Тилия выпорхнула из седла сороконога из‑за сидящего впереди Ракши и, приземлившись перед дядюшкой, кинулась в его объятия. Ракши же тронул повод и, поравнявшись с королем, тихо сказал:
— Ваше величество, я не могу оставаться равнодушным, видя, что моя жена попала в вашу немилость…
— Оставь, — махнул рукой Лабастьер. — Ты ведь знаешь, я люблю Тилию как родную сестру. Но, мне кажется, пришло время кое‑что уточнить в наших принципиальных позициях. И сделать это, по‑моему, наиболее уместно именно сейчас.
— Девочка моя, — тем временем причитал Пиррон, сжимая синеглазую самку в объятиях, — чем это мы так досадили нашему возлюбленному королю? Впрочем, можешь не объяснять, — сказал он, отстраняясь. — Я прекрасно понимаю, в чем дело. Проклятие изобретательства, нависшее над вверенным мне селением, оно не может не настораживать верховную власть… Но я борюсь с этим пороком, борюсь всеми силами… — Говоря это, Пиррон уже отпустил племянницу и повернулся к Лабастьеру. — Каково же бывает мое удивление, когда королевские глашатаи вновь и вновь приносят мне высочайшие указы значительно более мягкие, чем мои собственные внутренние установки…
— Пиррон, — сказал Лабастьер, спрыгнув с сороконога, — бросьте ломать комедию. Вам ли не знать, что эти указы — плоды неустанных трудов вашей племянницы? Мне не в чем ее винить, она умеет обосновывать и доказывать, и все эти указы, как последней инстанцией, подписаны мною. И все же… Давайте так. Сейчас вы подробнейшим образом, ничего не скрывая, отчитаетесь передо мной во всем, что тут у вас в мое отсутствие наизобретали, а потом мы все вместе выработаем дальнейшую линию поведения в этом вопросе.
— Отличный план! — воскликнул Пиррон. — Я всецело с ним согласен! Но, ваше величество, не забывайте: сегодня вечером бал в вашу честь, и нам… э‑э‑э… Мне… придется прервать… э‑э…
— Что вы мямлите?! Нам придется прервать обсуждение?
— Э‑э… Нет, мой король. Мне придется прервать мой отчет…
— Да что вы мелете! Сейчас почти утро. У нас впереди целый день!
— Да‑да… Но на мою беду в этом селении полно талантов…

И все‑таки им хватило времени до вечера. Король и его приближенные собрались в помещении на первом этаже дома Пиррона, и несколько часов подряд тот демонстрировал им модели, чертежи или готовые экземпляры различных приспособлений и устройств. Когда Пиррон закончил, король сказал:
— Я надеюсь, все это лишь экспонаты вашей коллекции? Или ваши бабочки уже пользуются всем этим в быту?
— Ни в коем случае! Ну‑у разве что кое‑какие строительные инструменты…
— Я ничего не имею против строительных приспособлений. Но меня настораживает все, что касается оружия, транспорта и связи.
— А мне очень понравилась вот эта штуковина, с помощью которой можно опускаться под воду, не замочив крылья! — воскликнул Лаан.
— А мне — машина для создания ветра, — призналась Мариэль, — в замке бывает так душно…
— Друзья, — сказал король, — мне тоже многое понравилось, а еще более я восхищен остротой ума бабочек, придумавших все это… Но я должен кое‑что объяснить вам. Думаю, всем вам известно, что после рождения наследника я стал обладателем некоторых новых знаний… — Сказано это было прежде всего для Пиррона, и тот не замедлил откликнуться:
— О да, мой король! Каждый житель Безмятежной знает об этом благословении королевской семьи…
— Благословение это или проклятие — вопрос сложный. Но факт остается фактом. В числе прочего я узнал и то, что раньше было тайной, теперь же я могу открыто говорить об этом. С самого начала колонизации Безмятежной нашими предками далеко в космосе у них оставался враг. Могущественный враг. Одна из причин того, что наши предки завещали нам чураться техники, состоит как раз в том, что они хотели спрятать, уберечь нас от его преследования. Бабочек, живущих в гармонии с природой, не строящих больших городов, не летающих в космос и не пользующихся дистанционными средствами связи, обнаружить сложно… Так вот. С недавних пор этот враг повержен. Пиррон, вы, я думаю, заметили новую звезду, вспыхнувшую в нашем небе?
— О да, ваше величество! Глашатаи передали, что она названа вами Гелиос…
— Именно там находился наш враг, и там его больше нет.
— Так в чем же тогда дело, ваше величество?! — воскликнул Пиррон. — Раз так, нужно отменить все ограничения и запреты! Изобретения сделают жизнь бабочек Безмятежной комфортнее, полнее и интереснее!
— Я рассказал лишь о главной причине, но она отнюдь не единственная. Другой важной причиной недоверия наших предков к технике является то, что именно она привела к гибели все прежние цивилизации бабочек, а еще раньше — цивилизацию бескрылых гигантов.
— Вы верите в эти сказки?! — брякнул Пиррон и тут же смущенно потупился.
— Мне не надо верить или не верить в них, я знаю это точно. Абсолютно все, что вы напридумывали здесь, когда‑то уже существовало. Все ваши приспособления — капля в море той техники и тех технологий, которыми владели когда‑то бескрылые, а затем и бабочки, — в том, другом, враждебном нам мире… Они строили подводные города, они летали в космос на гигантских космических кораблях, они управляли климатом и зажигали искусственные светила… Но если мы пойдем их путем, нас ждет та же гибельная участь, что и их. А потому, — Лабастьер поднялся, — попрошу вас передать Тилии все материалы, с которыми вы нас сейчас ознакомили, и дожидаться моего личного решения по поводу каждого отдельного пункта. И до моего специального распоряжения всяческую подобную деятельность прекратить полностью. Это приказ, и обсуждению он не подлежит. Вам все понятно, Пиррон?
— Понятно, — вздохнул тот, нервно помахивая крыльями, — что ж тут непонятного…
— А теперь — бал? — спросил король.
— Бал, — сокрушенно подтвердил Дент‑Пиррон.

Глава 2

Ты случайно не видел,
Как из вешних бутонов
Появляются бабочки?..
Вот и я удивился,
Увидав эту самку,
Что нежна, как цветок.
«Книга стабильности» махаонов, т. XI , песнь II ; «Трилистник» (избранное)

Тропинка была знакомой. Где‑то тут они наткнулись когда‑то на капкан с охотничьей смолой, а затем подверглись нападению отряда отступницы Наан. Вспомнив эти события, Лабастьер Шестой испытал смешанное чувство. Во‑первых, он вновь подивился тому, что столь враждебно настроенная к трону бабочка носила имя его основательницы. Во‑вторых, ему вспомнилась ее печальная участь, а также участь других бойцов ее отряда, погибших от убийственных приспособлений Тилии. И, наконец, не мог он не вспомнить о том, что именно после этого боя, подначиваемые Лааном, он и Мариэль открыли друг другу свои чувства…
— Ваше величество, вы помните этот лес? — отвлекла его от размышлений Мариэль.
— О да, дорогая, еще бы. Я как раз размышлял об этом. — Лабастьер обернулся, и они улыбнулись друг другу.
— А как вы полагаете, — сказала самка, когда король вновь обратил лицо к дороге, — гибель предводительницы бунтарей Наан заставила ее соплеменников образумиться?
— Не думаю, — покачал головой король. — Вожди ведь появляются не сами по себе, они всегда взрастают на плодородной почве. Прежде крамольные идеи овла девают умами многих, а уж потом среди них появляется тот, кто берет на себя роль вожака. Если бы бабочки из селения Наан не были готовы к идее бунта, они не пошли бы за ней. Впрочем, уже очень скоро мы сможем проверить все это на месте.
— Если я верно помню, их не устраивал закон семейного квадрата. Но я никак не могу уяснить, мой король, что в нем может не устраивать…
— Ну, дорогая, не всем же так везет с диагональю, как нам, — усмехнулся Лабастьер, а Мариэль слегка порозовела. Она совсем недавно стала делить ложе с мужем в диагонали с Лааном, и некоторая внутрисемейная напряженность в связи с этим еще не совсем остыла. Но Мариэль упрямо продолжила скользкую тему:
— Кроме всем известных выгод, квадрат имеет и еще одно преимущество, говорить о котором почему‑то не принято.
— Какое же?
— Иногда юноша маака бывает влюблен в девушку махаон или наоборот. Их чувства были бы обречены, если бы не возможность найти достойных друг друга партнеров своего вида и соединиться в квадрат.
— Ах, хитрецы! — воскликнул Лабастьер.
— Кто? — не поняла Мариэль.
— Да вы с Лааном, кто же еще?..
— Вы хотите меня обидеть, мой король?! — гневно воскликнула самка.
— Да нет, нет, честное слово, это шутка, — засмеялся Лабастьер. — Я подтруниваю над вами потому, что вы так страстно доказываете мне красоты квадрата, словно подозреваете меня в неприятии закона.
— Иногда мне именно так и кажется, — бросила Мариэль.
— И очень напрасно, — пожал плечами король.
В этот миг впереди раздался крик Лаана:
— Эге‑гей! Вижу селение!
— Город, — уточнил Лабастьер. — Бунтовщики называли свой населенный пункт запрещенным словом «город».
— Мне даже хочется увидеть, что же это такое? — призналась Мариэль. Лабастьер покачал головой:
— К сожалению, с этим придется повременить. Надеюсь, вы помните наш уговор? Мы взяли вас и Фиам с условием, что вы не будете участвовать в операциях, грозящих опасностью.
Он остановил Умника и, спешившись, подал Мариэль руку. Однако та, словно не замечая этого, вспорхнула и опустилась на землю самостоятельно.
— Мой милый король! — воскликнула самка, встав рядом и уперев руки в бока. — Это по меньшей мере несправедливо! О какой опасности вы говорите?!
В этот миг из кустов к ним вышел повернувший вспять сороконог Лаана и Фиам. Видимо, они слышали последние слова королевы, потому что Лаан, спрыгнув на землю, сказал:
— Теперь понятно, откуда покойная Наан черпала свою строптивость. Похоже, в этих землях водится зараза пострашнее, чем в поселке т'анга. Фиам только что вела со мной те же самые речи.
— Ничего удивительного, — отозвалась та. — Я, как и королева Мариэль, не вижу в предстоящем визите никакой опасности.
— Так, — сказал Лабастьер. — Если вы немедленно не прекратите перечить, я разделю отряд пополам и с одной из половин отправлю вас домой.
— Я целиком на вашей стороне, — кивнул Лаан.
Мариэль и Фиам обиженно молчали. Гвардейцы спешились, ожидая, чем окончится монаршая семейная размолвка, и делая вид, что та их совершенно не интересует.
— Ракши, — позвал король.
— Слушаю, мой государь, — откликнулся тот.
— Выбери трех лучших бойцов, пусть они разобьют лагерь и как зеницу ока охраняют в нем самок. Тилия останется здесь.
Синеглазая оружейница, встрепенувшись, открыла было рот, но тут же предусмотрительно его закрыла. В бою она стоила многих самцов, но взять ее — значило бы обидеть остальных самок еще сильнее. К тому же их охрана при таком раскладе становилась еще надежнее.
Ракши назвал имена трех гвардейцев и повторил распоряжение короля. Таким образом, в лагере оставалось шесть бабочек — три самки и три гвардейца, а с ними соответственно три сороконога. Места позади Лабастьера, Лаана и Ракши заняли воины, вооруженные мечами, арбалетами и многоразовыми огнестрельными трубками, изобретенными Тилией.
— Мариэль, — окликнул король супругу, — надеюсь, вы не думаете…
— Полно, ваше величество. — Не позволив ему договорить, Мариэль подошла к Умнику. — Простите меня за упрямство. Вы абсолютно правы. Ваш поход опасен.
— Мы постараемся вернуться как можно скорее, — Лабастьер наклонился и поцеловал ее.
Отряд двинулся в путь, спугнув стайку птиц‑пузырей.
— На твой взгляд, — спросил Лабастьер Лаана, — она сейчас говорила искренне или демонстрировала покорность, только чтобы уязвить меня?
— По мне так все равно, — отозвался Лаан. — Шут их, самок, разберет, сложные они. Может быть даже и так, что наполовину она была искренней, а наполовину — чтобы вас уязвить. Самое глупое, что теперь мы просто обязаны встрять в какую‑нибудь передрягу, иначе выйдет, что они были правы…

Да, это был город. Домов из воздушного коралла было так много, что казалось, им не будет конца. И город этот, похоже, вымер. Отряд короля двигался по узкой пустынной улочке, никого не встречая на пути. Двери домов были заперты.
— Гостеприимство местных жителей не знает границ, — заметил Лаан.
— Думаю, они, как и в прошлый раз, каким‑то образом узнали о нашем прибытии заранее и подготовились к нему. Ракши, давайте‑ка остановимся.
Тот просвистел условленный сигнал, и сороконоги замерли.
— Эй, вы! — крикнул Лаан. — Есть тут кто живой?
Ответа не последовало.
— Жуть какая‑то, — констатировал он, соскакивая на землю.
— Постучи, — предложил король.
Лаан шагнул к ближайшему строению, несколько раз ударил в дверь и прислушался. Тишина. Но… Какое‑то чуть слышное шуршание за дверью все‑таки угадывалось. Лаан изо всех сил пнул ее и, видно, сломал замок, потому что дверь распахнулась.
— Осторожнее! — предупредил король.
Лаан кивнул, заглянул внутрь и вошел. Вышел он почти сразу, и вид у него был обескураженный.
— Там только две насмерть перепуганные гусенички маака, — доложил он.
— Еще бы им не испугаться, — отозвался король. — Ты себя в зеркале когда‑нибудь видел?
— Полно шутить, — отмахнулся Лаан.
— Ты уверен, что больше там никого нет? Ракши, отправьте туда пару бойцов, пусть они обшарят помещение, проверят, нет ли там подземного этажа… Только поосторожнее с личинками.
Вернувшись, гвардейцы доложили, что дом действительно пуст и это не подлежит сомнению. Но ощущение такое, добавили они, что хозяева покинули его совсем недавно.
— Дверь‑то я сломал, — заметил Лаан. — Дети могут выйти. А ведь родители неспроста их заперли. Видно, по этому городу бродит какая‑то страшная опасность.
— Возможно, возможно, — посерьезнел Лабастьер. — Давай‑ка попробуем припереть дверь вон той дубиной, — указал он на валявшийся неподалеку кусок стебля псевдокриптомерии.
Лаан и один из гвардейцев приспособили деревяшку так, что одним концом она уперлась в ручку двери, а другим — в землю. Для проверки подергали. Дом оказался надежно запертым снаружи.
Больше вламываться в жилища не стали, но несколько раз останавливались перед ними и прислушивались. Иногда за дверями царила полная тишина, иногда же слышались характерные звуки — шуршание, лепет, а иногда и хихиканье, свидетельствующие, что в доме гусенички.
— Нам не остается ничего другого, кроме как двигаться дальше, — сказал король. — Но все это явно не к добру.
— Если горожане опять готовят нам засаду, — заметил Лаан, — то, играя на беззащитности личинок, они поступают довольно подло.
— Не нужно делать скоропалительных и необоснованных выводов, — сказал Лабастьер. — Может быть, их самих настигла какая‑то беда. Но будьте готовы к любой неожиданности.
С оружием наготове отряд двинулся дальше, к центру города. Порой, приостановившись, король и гвардейцы напряженно прислушивались, но вновь и вновь убеждались, что взрослых бабочек в домах нет. Так продолжалось не менее получаса, пока дома не расступились, открыв картину настолько невероятную, что отряд остановился без команды.
Это был скорее пустырь, нежели площадь, так как земля здесь была покрыта не специальными цветными мхами, а неровно, с проплешинами, поросла чахлой травой. И весь этот огромный пустырь был усеян бабочками. Они стояли на коленях, сложив крылья и низко опустив головы. Гробовая тишина не нарушалась ни малейшим шорохом.
— Это еще что такое? — пробормотал Лабастьер и хотел уже выпорхнуть из седла, но его остановил Ракши.
— Осторожно, ваше величество! — воскликнул он. — Вдруг это и есть засада? Они могут прятать оружие. Представьте, если вся эта орава вскочит с саблями в руках…
— Бросьте, — не поверил ему король. — Такой способ покушения кажется мне слишком странным.
— Вы забыли, что обычным способом они на вас уже покушались, но у них ничего не вышло, — не унимался Ракши.
— Может, они во власти т'анга? — предположил Лаан.
— Это больше похоже на правду, — кивнул Лабастьер, — однако я уже не ношу свой амулет, а описываемых вами чар счастья что‑то не ощущаю.
— Да, — согласился Лаан. — Я тоже. Пожалуй, я сморозил глупость.
— Значит, так, — принял решение король. — Ракши, пусть твои бойцы остаются здесь в полной готовности и в случае чего прикроют нас. А ты и ты, Лаан, полетите со мной. Когда мы с Лааном опустимся, ты, Ракши, останешься в небе, в вертикальном охранении, чтобы отряд видел тебя.
— Ваше величество, это безрассудство, — начал Ракши, но король, внезапно вспылив, рявкнул:
— Еще одно возражение — и я отстраню вас от должности! Что за мода пошла — перечить королю?! Безопасность безопасностью, но не до абсурда же! Может, вы прикажете мне вообще не высовывать носа из дворца?
— Простите, ваше величество, — пробормотал Ракши. — Но я не приказываю, я только рекомендую…
— Прости и ты меня, — так же внезапно успокоившись, сказал Лабастьер. — Ты выполняешь свой долг и выполняешь его безупречно. Действуй, как я сказал.
Ракши обернулся к отряду:
— Оставаться здесь в полной готовности и прикрывать государя. К бою!
Гвардейцы спешились и, приняв позицию «с колена», выставили перед собой огнестрельные трубы. Лабастьер Шестой тем временем взмыл в воздух, Лаан и Ракши, тут же догнав, присоединились к нему, повиснув слева и справа. Набрав высоту, они достигли середины усыпанного коленопреклоненными аборигенами пустыря, после чего Лабастьер и Лаан опустились в самой их гуще. А Ракши остался тревожно кружить в небе.
В миг приземления Лабастьер ощутил чуть заметное оживление среди ближайших к нему бабочек и убедился тем самым, что они в сознании, что они слышат звук крыльев и, скорее всего, знают, кто к ним прибыл.
— Эй, вы, — сказал он негромко, но голос его прозвучал так отчетливо, словно расколол стеклянную тишину. — Я — король Безмятежной Лабастьер Шестой. Что за комедию вы тут разыгрываете?
— Это не комедия, ваше величество, — раздался где‑то поблизости голос самца, но кто это произнес, понять было невозможно.
— Встань и назови себя, когда говоришь с королем! — возмутился Лаан, выдергивая из ножен свой костяной меч.
В нескольких шагах от них поднялся седой махаон.
— Меня зовут Байар, — отозвался он, смело посмотрев в глаза королю и презрительно усмехнувшись Лаану, а затем вновь опустился на колени и склонил голову.
— Если это не комедия, то что означает ваша поза, Байар? — стараясь говорить спокойно, спросил Лабастьер.
— Она означает, что наша жизнь полностью в вашей власти и мы признаем ее во всем. Кроме одного. Мы готовы без малейшего сопротивления принять смерть от вашей руки, но мы никогда не будем жить по закону семейного квадрата.
Король огляделся. Маака и махаоны стояли плечом к плечу. Лабастьер взглянул на своих друзей и прочел в их лицах растерянность.
— Кто из вас может говорить со мной как старший? — спросил Лабастьер.
— Я, ваше величество, — отозвался все тот же голос.
— Вот что, милейший, — сказал король. — Встань и подними голову.
Махаон неторопливо выполнил приказ короля, а тот продолжал:
— Обсудим наши дела. Остальные, если им так нравится, пусть стоят так, как стоят, но если эту позу снова примешь ты, я выполню твое пожелание.
— Какое? — не понял махаон.
— Принять смерть от моей руки, — пояснил король.
— Понятно, — чуть заметно улыбнулся махаон.
— Как, ты сказал, тебя звать? Дент‑Байар, я не ошибаюсь?
— Нет, ваше величество, вы не ошиблись. Только без приставки. Просто Байар.
— Следовательно, несмотря на возраст, вы никогда не были женаты. Вы со своей избранницей не нашли достойную пару маака, и ваш брак не состоялся? Потому ты и не желаешь признавать закон семейного квадрата?
— О нет, ваше величество. Все было не так. Я был влюблен в самку, которую звали Наан. Вы знали ее, она погибла в стычке с вашим отрядом. Она не желала жить семейным квадратом, а я боялся нарушать закон, потому мы и остались одинокими оба.
— Да, помню, что‑то такое она говорила, — вмешалея Лаан. — Костерила тебя почем зря. Говорила, что ты развратник и только и думаешь о том, как бы затащить в постель молодую маака.
— Это на нее похоже, — вновь чуть заметно улыбнулся Байар.
— Ты не был с ней согласен, почему же теперь ты принял ее сторону? — спросил король.
— Потому что я любил ее всю жизнь, но был слишком законопослушен, чтобы принять ее позицию. Но когда вы убили ее и ее соратников, применив запрещенное законом оружие, я понял, что должен продолжить ее борьбу.
— Здесь все население вашего города? —  спросил Лабастьер, с отвращением делая ударение на последнем слове.
— Да, ваше величество. Однако называть наш поселок городом было прихотью Наан, и эту ее блажь поддерживают не все.
— Да нет, боюсь, дело здесь не в прихоти. Число жителей тут явно превышает установленную норму.
— Есть жители, а есть гости. Большая часть присутствующих официально у нас не зарегистрирована.
— И как долго они гостят у вас?
— Они пользуются нашим гостеприимством и защитой столько, сколько захотят. В каждом селении королевства находятся пары, которые не смогли или не захотели найти себе диагональ. Не думаю, что вы в своей столице имеете обыкновение выгонять гостей…
— Мой король! — воскликнул Лаан. — Мне кажется, он пытается оскорбить нас…
— Та‑ак… — мрачно протянул король. — Похоже, вы нарушаете все законы колонии до одного. И желаете при этом получить прощение?
— Убей нас, если мы тебя недостойны, как ты убил околдованных т'ангом жителей соседнего селения. Убей всех. Пусть останется один идеальный король. Который, правда, тоже, когда прижмет, нарушает свои законы.
Нечленораздельно выругавшись, Лаан сплюнул на землю и виновато глянул на Лабастьера.
— Может быть, нам стоит сменить тон? — спросил тот.
— Да, мой король, — отозвался Байар. — Простите мне мою дерзость.
— Хорошо. Назовем ее смелостью. А смелость я уважаю. Скажи, неужели все эти бабочки не признают закон квадрата и не живут по этому закону?
— Многие из них, чтобы не вступать в конфликт с законом, создавали семейные квадраты. Но лишь формально. Живя под одной крышей, маака и махаоны никогда не делили ложе, да и хозяйство, как правило, вели раздельно, поделив дом на две половины. Это стало традицией нашего селения. Внешне все выглядело гладко, и я тоже хотел идти этим путем. Но Наан физически не переносила ложь и лицемерие. Неправа она была только в том, что делала ставку на силу. Мы чтим ее, но полагаемся прежде всего на вашу мудрость.
— Скажи честно, Байар, маака и махаоны у вас враждуют?
— Подобное случается. Но не чаще, чем в любом другом селении. И не чаще, чем маака враждуют с маака, а махаоны с махаонами.
Король покачал головой, а затем, глянув вверх, крикнул:
— Ракши!
— Да, ваше величество! — откликнулся тот.
— Лети к отряду и дай отбой тревоги.
— Есть, ваше величество, — крикнул тот и полетел к гвардейцам на окраину пустыря.
Лабастьер вновь посмотрел на Байара и, кивнув на Ракши, сказал:
— Когда он сядет, ты отпустишь всех по домам. Останешься только ты и две‑три бабочки, наиболее компетентные в затронутом нами вопросе. По сути, мне все ясно, но истину будем искать вместе. И, боюсь, разговор предстоит долгий.

Глава 3

Пение птицы — бабочке радость
Не потому, что песня взлетает
В высь неизбывную, в светлую благость.
Не потому, что музыка манит
В даль и дарует вечную младость.
А потому, что клюв птицы занят.
«Книга стабильности» махаонов, т. X , песнь VII ; «Трилистник» (избранное)

По команде Байара, передаваемой из уст в уста, а потому многократно повторенной и превратившейся в гул, бабочки взмыли в небо и разлетелись в разные стороны. На пустыре остались только Лабастьер, Лаан, Байар, еще один самец махаон и ослепительной красоты самка маака.
— Позвольте представить вам, — сказал Байар, — моих друзей и соратников Дент‑Геллура и Сиэнию. Они — муж и жена.
— Вот как?! — вскричал Лаан. — Значит, все‑таки в квадрате?!
— Нет, — покачал головой Байар. — Но у нас случаются и такие браки. Если влюбленные решают, что быть вместе для них важнее, чем продолжить род.
— Но это же противоестественно! — воскликнул Лаан.
Юная самка стрельнула в него лиловым взглядом из‑под длиннющих ресниц и отчеканила:
— Болван!
— Оп‑паньки! — округлил глаза Лаан.
— Не спеши с оценками, друг, — посоветовал ему Лабастьер, вспомнив недавние слова Мариэль. — Насколько я понимаю, удивиться нам предстоит еще не раз.
— Мой король, — вновь обратился к нему Байар. — Я не приглашаю вас в свое холостяцкое жилище, но, думаю, нам будет лучше отправиться в дом Геллура и Сиэнии. Не в чистом же поле решать государственные вопросы.
— Вас ждет радушный прием и вкусный ужин, — добавила самка. — Все давно готово.
— Похоже, вы были уверены, что король будет плясать под вашу дудку! — воскликнул Лаан, не скрывая неприязни и сверля Байара взглядом.
— Уверены мы не были, — холодно отозвался тот, — но очень надеялись на королевское здравомыслие и великодушие. — Он обернулся к Лабастьеру. — Полетели?
— Мой король! — возмутился Лаан. — Разрешите сказать вам два слова конфиденциально!
Ситуация назрела неловкая, но Байар легко разрешил ее:
— Летите вперед, в сторону вашего отряда, а мы вас догоним.
Когда друзья взлетели, король нахмурился:
— Что тебе приспичило, Лаан?
— Ваше величество, — вполголоса заговорил Лаан, — не нравится мне этот хитрый махаон, ой не нравится. Вы же чересчур доверчивы! Нам не следует обсуждать дела на их территории, не следует отделяться от отряда, тем паче что наши самки остались в лесу…
— При горожанах об этом не упоминай, — отрезал Лабастьер. — Я понял тебя и частично согласен. — Он повис в воздухе, дожидаясь троицу местных жителей, а когда те подлетели, сказал им: — Мой друг Дент‑Лаан отвечает за мою безопасность, и хотя лично мне это кажется лишним, я вынужден уступить ему. Он настаивает на том, чтобы наш отряд расположился там же, куда вы зовете нас.
Горожане переглянулись.
— Пусть так, — пожал плечам Байар. — Мы бы могли устроить всех ваших бойцов в домах, но если вы настаиваете, ваш отряд может разбить шатры вокруг дома Геллура…

Когда они вошли в дом, навстречу им, пища и хихикая, кинулись сразу три гусенички — две личинки махаона и одна маака.
— Как?! Дети от смешанного союза?! — воскликнул пораженный Лаан.
— Приемные, — лаконично отозвался хозяин.
— Но некоторым не понять, что приемных детей можно любить не меньше, чем родных, — в свойственной ей экспрессивной манере высказалась Сиэния.
Пока она кормила и успокаивала гусеничек, остальные расселись за большим овальным столом. Кроме Лабастьера, Лаана и Ракши, по настоянию последнего гости на всякий случай прихватили еще и одного вооруженного до зубов гвардейца — маака Шостана. Но за все последующее время он, как и было велено, не проронил ни слова.
Вскоре хозяева выставили на стол сосуды с «напитком бескрылых», куски мяса волосатого угря, запеченного с плодами урмеллы, мякоть воздушного коралла и что‑то еще — какие‑то нанизанные на палочки колечки, кушанье, которого гости никогда раньше не видели.
— Если не секрет, что это? — осведомился Лабастьер Шестой.
— Оболочка птенца шар‑птицы…
— Опять новшество, — покачал головой король.
— Ошибаетесь, ваше величество, — возразил Геллур. — Это блюдо указано в «Гастрономических отчетах» вашего прапрадеда, но готовить его довольно сложно, потому, наверное, не везде оно прижилось. А нам нравится, мы почитаем его за деликатес.
— В чем сложность? — поинтересовался Ракши.
— Во‑первых, шар‑птица должна быть совсем маленькой. Чем она старше, тем больше в ней токсинов. Во‑вторых, порезанная оболочка двое суток вымачивается в воде, и вода меняется несколько раз. Наконец, кольца варят, и отвар выливают. И лишь после этого их запекают на открытом огне.
— Да, муторное дело, — кивнул Лаан, — и все только ради того, чтобы потешить свое чрево…
— А вы попробуйте, — откликнулся Байар, — оно того стоит.
Гости осторожно откусили по кусочку, задумчиво пожевали и, переглянувшись, согласно друг другу кивнули.
— Удивительный вкус! — похвалил Лабастьер. — Так, вы говорите, рецепт есть в «Отчетах»?
— Да, — подтвердил хозяин. — Один в один. Там только не сказано, что наилучший вкус кольца шар‑птицы приобретают после доброго глотка «напитка бескрылых».
Усмехнувшись, гости последовали этому предписанию, отведали чуть‑чуть и остальных яств, а затем уж навязался разговор по существу. Начал его, само собой, король.
— Я помню доводы Наан, — сказал он. — Семейные квадраты она считала противными природе. Спорить с этим трудно. Но бабочки и не созданы природой. За долгие годы существования нашей колонии такой порядок вещей оправдал себя: маака и махаоны живут в мире. Если настаивать на слепом следовании природе, то мы не должны строить дома, не должны заниматься ремеслами, говорить и писать…
Лабастьер видел, что горожане порываются отвеять, но, остановив их жестом, продолжал:
— Я уже понял, что ваша позиция мягче, чем позиция Наан. Уже то, что хозяева этого гостеприимного дома принадлежат разным видам, говорит о том, что ее взгляды пересмотрены. Так в чем же они состоят? Отдаете ли вы себе отчет, что, желая уйти от закона, подвергаете опасности мирную жизнь колонии? И, наконец, как и почему именно в вашей провинции возобладали эти взгляды?
— Позвольте мне, — начал Байар. — Наан была чересчур эмоциональна и порывиста, и страсть порой затмевала ее разум. Однако именно это ее качество заставило нас вспомнить о нашем достоинстве и перестать жить в лживой гармонии с властью…
— Да о каком достоинстве вы говорите?! — не выдержал Лаан.
— Остынь, — поднял руку король. — Продолжайте, Байар.
— Будучи вожаком народа, Наан подняла на флаг самую популярную тему возмущения — необходимость паре маака и паре махаон жить вместе. Но после ее гибели мы много спорили и много обсуждали… Дело не в квадрате. Дело в праве каждой бабочки жить так, как она хочет, и с тем, с кем она хочет, если это не ущемляет права других бабочек. Дело в праве на счастье. Если кто‑то хочет жить квадратом, пусть живет квадратом. Если самка и самец махаон или маака хотят жить вдвоем, пусть живут вдвоем. Если пара смешанная, она тоже имеет право на счастье…
— Ага! — вновь не удержался Лаан. — Может быть, пусть еще самцы живут с самцами, а самки с самками? Вдруг им так хочется? Или мне завести еще парочку жен?
— Жаль, не слышит тебя Фиам, — остудил его пыл Лабастьер. Зато освободившаяся и присевшая за стол с остальными Сиэния тут же высказалась крайне резко:
— Вот к каким развратным идеям привела несвобода семейного квадрата этого глупого похотливого махаона!
Лабастьер и Ракши, переглянувшись, не смогли удержаться от смеха.
— Мой король! — вскричал Лаан. — Я не понимаю, чего вы с ними цацкаетесь?! Они нарушают закон и должны быть наказаны. Вот и все!
Король посерьезнел:
— Если бы все было так просто… Раньше я бы и сам ни минуты не сомневался, но теперь, когда на меня снизошла мудрость предков, все стало значительно сложнее. Закон семейного квадрата ввел мой предок Лабастьер Второй, и было это совсем недавно. А тысячи лет до этого маака и махаоны жили порознь. Закон молод, и у нас нет никакой гарантии, что он столь уж безупречен. Он помог жить нескольким поколениям колонистов, но рядом с вечностью это ничто. Что касается многоженства и однополой любви, то, милая самка, — Лабастьер перевел взгляд на Сиэнию, — вопросы это не столь праздные, как тебе кажется. История бабочек и бескрылых знала и то, и другое… Однако хватит лирики. Пора принимать решение.
Он замолчал. Хозяева смотрели на него напряженно.
— Ваше мнение, Ракши? — неожиданно обратился Лабастьер к другу.
— Закон есть закон, ваше величество, — отозвался тот. — Или он есть, или его нет.
— А не вы ли еше совсем недавно готовы были убить своего короля, когда его власть грозила вашей любви?
Ракши потупил взор.
— Ну так как, Ракши? Вам есть еще что посоветовать мне?
— Нет, ваше величество. Тилия изготавливала незаконное оружие. Но однажды это спасло всех нас. И вы изменили закон. Боеспособность наших войск возросла в сотни раз… Но меня до сих пор гложут сомнения, правильно ли это. Есть вещи, которые усваиваешь еще личинкой.
Понимающе покачав головой, Лабастьер перевел взгляд на хозяина дома:
— А вы что думаете?
— Я — художник, — отозвался Дент‑Геллур. — Я не умею думать за короля. Но сегодняшний разговор убедил меня в том, что мы не враги, что ваше решение будет взвешенным и мудрым. Я приму его. Лишь бы оно не было поспешным.
Лабастьер усмехнулся:
— Жизнь вне закона научила вас быть политиком. Чтобы мое решение не было поспешным, оглашаться оно будет в два этапа. Второй, окончательный, вариант я приму позже, по завершении инспекции, когда вернусь в столицу и обсужу вопрос с советниками. В обсуждении будете участвовать и вы, Байар, — король кивнул пожилому махаону, — я пошлю за вами. Сейчас же, на первом этапе, я изложу вам проект решения. Обсудите его с соплеменниками, выработайте с ними свое отношение и будьте готовы отстаивать его.
Итак. Ваш населенный пункт, а именно «город», будет объявлен особой территорией, где закон семейного квадрата не действует. Все не желающие его признавать будут переселяться к вам, чтобы жить тут как им заблагорассудится… Но за эту свободу внутри города все вы заплатите несвободой снаружи: вылет семейным бабочкам за пределы города будет запрещен, дабы зараза беззакония не ширилась. Второе: в вашем городе, на вашем обеспечении и под вашей охраной будет жить назначенный мною представитель королевской власти. С семьей.
— Соглядатай?! — вырвалось у Сиэнии.
— Его единственной функцией будет периодически удостоверять меня в том, что маака и махаоны в городе не враждуют. Ведь это единственное, зачем существует закон семейного квадрата, и если вы действительно сумеете жить в мире без него, — живите. Но если мне, станет известно, что в городе вспыхнула межвидовая вражда или если что‑то дурное случится с моим представителем, в город будут введены войска. Ваши замечания?
— Мой король, — обратился Ракши, — а нарушение закона о запрете городов мы уже не обсуждаем?
— Раз уж мы объявляем это место «особой территорией», то и такое допустимо. Тем более что в свете последних событий, когда наш враг в космосе повержен, существование городов перестает нести прежнюю опасность. Этот закон преследовал целью сделать поселения Безмятежной менее заметными с орбиты — на случай, если враг в поисках облетел бы планету. Скорее всего, теперь этот закон будет пересмотрен. Еще вопросы? С вашей стороны, Байар?
— У меня вопросов нет. Ваше решение кажется мне справедливым, хоть мне и не хочется жить в резервации.
— Король сказал, что свобода будет ограничена только семейным бабочкам, — заметил Геллур. — То есть вас‑то как холостяка это как раз не коснется.
— Я говорю не только за себя.
— Значит, нет вопросов? — подытожил Лабастьер, оглядывая присутствующих. — А у меня есть. И первый из них — к вам, Геллур. Вы назвались художником. Вы покажете нам свои работы?
— С удовольствием, ваше величество, — улыбнулся хозяин. Обстановка сразу же заметно разрядилась.
— А теперь второй, серьезный. Откуда вы узнали о моем прибытии? За отрядом кто‑то шпионит?
Горожане переглянулись. В их лицах вновь появись напряжение.
— Похоже, вы попали в точку, — пробормотал Лаан.
— Не устаю поражаться вашей прозорливости, — сказал Байар. — Что ж, мой король. Ваша искренность заставляет отвечать тем же. Придется открыть вам… Нас предупредил колдун.

Глава 4

Небо серо, словно пылью
Припорошено оно.
Солнце спряталось бессильно;
Град с кулак величиной
Без труда дырявит крылья,
И в душе — темным‑темно.
«Книга стабильности» махаонов, т. XIII , песнь V ; «Трилистник» (избранное)

— Что еще за колдун?! — воскликнул Лаан. — Только колдунов нам не хватало!
— Объяснитесь, — велел Лабастьер.
— Он живет в лесу, — сказала Сиэния.
— Это все, что вы можете мне сказать?
— Мы не любим обращаться к нему, но иногда вынуждены. Он очень много знает. Мы платим ему продуктами. После памятной битвы, — продолжала отдуваться за остальных самка, — в которой погибла храбрая Наан, мы ходили к нему узнать, как скоро король вернется с войском, чтобы наказать нас. Колдун ответил, что не скоро, так как он занят семейными делами, и — простите, мой король! — он сказал еще: «убийством миллиона бабочек». — Лабастьер вздрогнул. — Но он пообещал сообщить нам, когда вы все же направитесь к нам. В качестве платы он потребовал, чтобы мы ежедневно приносили ему определенную норму продуктов. Вчера, встретив нас с данью, он сказал, что вы прибудуте в город сегодня.
— Почему он так много ест? — удивился Лаан.
— Это он не для себя, — быстро переглянувшись с Сиэнией, пояснил Геллур. — У него есть воспитанники.
— Какие еще воспитанники? — не унимался Лаан.
— Меня интересует другое, — остановил его Лабастьер, — откуда этот колдун мог знать о нашем прибытии?
— Предупредил кто‑то из людей Пиррона, — предположил подозрительный по долгу службы Ракши.
— Возможно, — кивнул король. — Я должен встретиться с этим вашим колдуном, — сказал он, сурово оглядывая хозяев. — Вы проводите нас к нему.
— Нет, — покачал головой Байар.
— Только не лги, что не знаешь, где он живет! — воскликнул Лаан. — Ты сам говорил, что при необходимости вы обращаетесь к нему!
— Я знаю, где его искать. Но лететь к нему можно только в одиночку. Даже вдвоем, а не то что отрядом, искать его бесполезно.
— Я не верю ни одному его слову! — заявил Ракши.
— Мне все это тоже кажется подозрительным, — согласился Лаан тоном ниже.
— И впрямь звучит довольно странно, — еще более смягчил Лабастьер.
— Да, мой король, я понимаю, что это звучит странно, — отозвался Байар, — но это так. С колдуном можно встретиться только в одиночку, да и то лишь в том случае, если он сам этого захочет. И если в руках у вас не будет оружия.
— Если вы пойдете к нему с оружием, — добавил Геллур, — вы заблудитесь, а возможно, и погибнете, угодив, к примеру, в капкан.
— Кстати! — воскликнул Лаан. — Давно хотел спросить. Вы что, не знаете, что охотничья смола запрещена? Мы и в прошлый наш поход натыкались неподалеку на капканы, и в этот — снова…
— Они не наши, — отозвался Геллур. — Их ставит колдун.
— Опять он! — возмутился Лаан.
— Я должен с ним встретиться, — повторил Лабастьер.
— Только не вы, ваше величество! — вскричал Лаан. — К колдуну пойду я.
— А я считаю, — сказал Ракши, — что мы не обязаны идти на поводу у этих россказней, а должны отправить отряд, который колдуна приведет к королю. А не наоборот.
Байар покачал головой:
— Не стоит даже пытаться.
— А мы все‑таки попытаемся! — упрямо сказал Ракши.
— Досточтимый Байар, — обратился король к махаону. — Мне кажется, Ракши все‑таки прав. Мы ничем не рискуем, отправив сперва отряд. Если в указанном вами месте колдуна не найдут, туда пойдет кто‑то один.
— И тоже ничего не найдет. Колдун знает, что вы у нас. Он поймет, что вы ищете его по нашей наводке. А раз так, то мы не могли не предупредить вас, что идти к нему надо в одиночку. То есть вы нарушаете его условие, и вряд ли он после этого к вам выйдет. Что касается риска… Вы рискуете отрядом.
— За отряд не беспокойтесь! — заверил Ракши. — Это лучшие воины Безмятежной.
— Рисуйте план, — подытожил Лабастьер.
Байар пожал плечами, обернулся к Сиэнии, та кивнула, вышла в соседнюю комнату и принесла оттуда сверток флуона. Байар принялся выдавливать на нем стилом:
— Вот наш город. Здесь проходит ручей. Это лес. Двигаться надо так… И где‑то здесь колдун выйдет вам навстречу.
— Где‑то рядом он и живет? — уточнил король.
— Не знаю, мы встречаемся с ним именно так.
— Да он издевается над нами! — вскричал Ракши, хватаясь за рукоять костяной сабли.
— Перестань, — осадил его король. — У нас есть возможность проверить. — Он поднялся. — Думаю, мы скоро увидимся снова, — сказал он горожанам, забирая карту со стола.
— Будем счастливы, — ответил за всех Байар. — Только, пожалуйста, мой король, не сочтите за дерзость то пожелание, которое я сейчас выскажу.
— Зависит от того, что это за пожелание.
— Оно касается наблюдателя, которого вы сюда пришлете.
— Ну?
— Хотелось бы, чтобы им стал не командир вашей гвардии, — сказал Байар, покосившись на Ракши.
— Не бойтесь, — усмехнулся Лабастьер. — Он мне нужен в столице.

Шесть гвардейцев на трех сороконогах отправились на поиски колдуна, скопировав себе план Байара. Остальные двинулись к окраине города, туда — где остались ждать самки и их охрана.
Мариэль кинулась на шею супругу со словами:
— О, мой господин, как я боялась за вас!
— А я беспокоился за вас, дорогая моя.
— Что здесь могло случиться со мной, под охраной ваших воинов? Кроме того, Тилия дала нам с Фиам по одному из своих смертоносных приспособлений. — Мариэль высвободилась из объятий и кокетливо продемонстрировала висящую на поясе угрожающего вида металлическую штуковину. — А что было в городе? И почему отряд не полон?
Рассказ Лабастьера, время от времени дополняемый репликами Лаана, занял около часа и закончился словами: «Они должны вернуться с минуты на минуту»… Однако ни через десять, ни через двадцать минут, ни через полчаса отправившиеся на поиски колдуна не появились. Вот уже на темное небо выползли Дипт и Дент. Самые мрачные предчувствия Лабастьера оправдывались.
Гвардейцы объявились только под утро. Живы и здоровы были все шестеро, но одежда и крылья их были изрядно выпачканы, а кое‑где и порваны, сами они выбились из сил, и, что самое неприятное, из трех сороконогов с ними вернулся только один.
Назначенный старшим маака Шостан, тот самый, что присутствовал на беседе с горожанами, бросился на колени:
— О, мой король! Я не понимаю, как это произошло! Маршрут был предельно ясен, но нас угораздило заблудиться. Когда мы были на берегу ручья, сороконоги вдруг чего‑то испугались и понесли. Один из них соскользнул в воду и стал тонуть. Мы сумели успокоить других, привязали их к стволу травянистого дерева и полетели к барахтающемуся. Мы надеялись вместе помочь ему выбраться на берег с воздуха. И нам почти удалось это, но внезапно на берегу дико закричал другой сороконог. Как мы поняли потом, животные запутались в привязях друг друга, и один из них, у которого веревка обмоталась вокруг шеи, стал задыхаться. Услышав этот вопль, сороконог в воде забился, поднял лавину брызг, и мы, замочив крылья, рухнули в воду. Сами‑то мы выбрались, а вот зверь без нашей поддержки пошел ко дну. Второго мы нашли на берегу удушенным.
Воин смолк. Молчали и все присутствующие.
— Невероятно, — произнес наконец Лаан. — Столько неудач одновременно.
— Это не могут быть просто неудачи, — возразил Ракши. — Опыта и умения моим бойцам не занимать…
— Я тоже так думаю, — кивнул Лабастьер. — Встань, — приказал он гвардейцу. — Приведите себя в порядок, отдохните. Крылья вам починит Фиам. Я вас ни в чем не виню.
Шостан, понурившись, удалился.
— Байар предсказывал подобный итог, — напомнил Лабастьер.
— Вы никуда не пойдете! — почуяв недоброе, вскричал Ракши.
— Я уже и спать не могу пойти? — усмехнулся король.
Однако никто не засмеялся, и шутка повисла в воздухе.

Солнце еще не взошло, а король уже летел над лесом, время от времени сверяясь с планом. Из лагеря ему удалось выскользнуть замеченным только часовым, и тому было строго‑настрого приказано никому не сообщать время и направление вылета Лабастьера. Оригинал карты был у него, копию гвардейцы, конечно же, в суматохе потеряли. Она была не так уж сложна, и Лабастьер понимал, что Ракши со своими воинами, восстановив ее по памяти, обязательно отправится на его поиски. Но он надеялся опередить их.
Добравшись до ручья, Лабастьер полетел вдоль берега. От его глаз не укрылся сложенный из камней прямоугольный холм, в каких принято хоронить сороконогов…
Повернув у излучины влево, Лабастьер вновь влетел в зону над лесом и, углядев указанную на карте тропинку, опустился с яркого утреннего неба в сумеречную лиловую чащу. Дальше, по словам Байара, по тропинке следовало идти пешком. Лабастьер настроился потратить на это хоть весь день, но стоило ему сделать несколько шагов, как из‑за ближайшего ствола выступила сгорбленная фигура.
Таких старых и уродливых бабочек королю не доводилось видеть никогда. На скрюченной спине колдуна росла громадная шишка, отчего он не мог правильно сложить крылья, и они безвольными тряпками висели по бокам, волочась концами по земле. Только по отсутствию точек на них Лабастьер определил, что перед ним маака. По лицу же определить что‑либо было невозможно: черты растворились в бессчетных морщинах, а землисто‑серый цвет кожи говорил лишь о том, что жизнь этой бабочки длится значительно дольше обычного срока. Седые космы старца были схвачены металлическим обручем, и то, что обруч этот выплавлен по неизвестной, а значит, и недозволенной технологии, бросалось в глаза.
— Что тебе надо от меня, король‑убийца? — проскрипело это уродливое существо.
— Откуда ты узнал о сроках инспекции? Откуда ты узнал о… о Гелиосе, о том, что там погибли бабочки?!
Горбун затрясся в беззвучном смехе. Успокоившись, он наконец сказал:
— Когда я называю тебя королем‑убийцей, я имею в виду не только Землю. — Лабастьер вздрогнул. Этого слова, кроме него, на Безмятежной не мог знать никто. — Вся ваша династия — династия убийц.
Это было уж слишком.
— Я с уважением отношусь к старости, но, сдается, колдун, ты норовишь обидеть меня?! — спросил король с угрозой.
На этот раз смех колдуна был не беззвучным, а походил на приступ болезненного кашля. Остановившись наконец, он сказал:
— Пойдем со мной, король, я покажу спасенные мною души. Ту малую часть, которую мне удалось спасти.
Колдун поманил рукой, повернулся спиной к королю и заковылял по тропе. Лабастьер нехотя двинулся за ним. Почти сразу они свернули с дороги в чащу. Колдун шагал впереди, странно подпрыгивая и помогая себе в этом шлепаньем крыльев. Однако при всей внешней неказистости такого способа передвижения Лабастьер за ним едва поспевал.
Внезапно старик остановился и, обернувшись, бросил:
— Знаешь, сколько мне лет? — и тут же, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я был одной из тех личинок, которые твой предок привез на Безмятежную с Земли.
Он вновь повернулся к королю спиной и затрусил дальше.
— Этого не может быть, — сказал король ему в спину.
— Не может, не может, — согласился колдун и то ли снова засмеялся, то ли закашлялся. — Ты знаешь, что такое «полоний»?
— Да, это горючее звездолета.
— А известно ли тебе что‑либо о его воздействии на живой организм?
— Его излучение опасно.
— Вот‑вот! Примерно каждая десятая привезенная сюда личинка имела отклонения в развитии, и твои предки беспощадно уничтожали их. А я убежал!
Еще один поворот — и перед ними словно из‑под земли вырос замшелый холм. Лишь внимательно приглядевшись, Лабастьер понял, что это приземистое строение, сложенное из камней и осколков раковин, скрепленных и прошпаклеванных флуоном, а затем основательно замаскированное строителем и временем.
— Добро пожаловать в кошмар, — сказал горбун, одной рукой указывая королю на отверстие в стене, другой приглаживая свои седые космы.
Лабастьер поколебался, но, решив, что на покушение это не похоже, шагнул в лаз. То, что это — вход в подземелье, стало понятно сразу: вниз круто спускалась узкая лестница.
— Ты еше не потерял ночного зрения? — проскрипел колдун позади.
— Я все отлично вижу, — отозвался Лабастьер.
— А я вот уже нет, — сказал горбун. — И давным‑давно. Но я и без этого знаю тут каждую соринку.
Ступенька за ступенькой Лабастьер спускался вниз. Несколько раз ему казалось, что лестница заканчивается тупиком, на самом же деле в этих местах она поворачивала под острым углом.
Легкий запашок, необычный и в то же время знакомый, король почувствовал сразу. Сперва он подумал о т'анге, но память подсказала, что это не тот запах. Такой же неприятный, такой же необычный и такой же знакомый, но не тот. Когда лестница сделала несколько резких поворотов, вонь стала невыносимой. И тогда король вспомнил: так пахло в «Золотом замке». Он не успел додумать эту мысль, когда за очередным поворотом взгляду его открылась дикая картина.
На полу узкой пещеры вплотную друг к другу лежали гигантские куколки. «Думатели», — вспомнил король. Так называл себя его дядюшка Лабастьер III. О думателях, ущербных куколках, которые так и не стали бабочками, Лабастьер знал многое. Это была часть тех знаний, которые он получил, сняв серьгу‑блокиратор. Куколки лежали рядами, слегка сокращаясь и шевеля хитиновыми пластинами и жвалами. Кое‑где их оболочки обросли плесенью, а кое‑где и вовсе прогнили, и в этих местах взгляду открывалась покрытая язвами плоть.
Лабастьер знал, что когда‑то давно на Земле маака искусственно создавали думателей для выполнения сложнейших математических расчетов, логических операций и прочего интеллектуального труда. Но это было возможно только тогда, когда думатель происходил из семьи, обладавшей телепатическим даром. Только тогда он, лишенный зрения и слуха, мог обучаться, общаясь со своим «оператором», чаще всего — родной матерью. На Безмятежной бабочек‑телепатов не было… Кроме короля. Лабастьер с ужасом подумал, что все эти несчастные существа — его родственники. Ведь был же прецедент…
Колдун тем временем прошел вперед, встал на колени перед одним из думателей, наклонился над ним, прижимаясь лицом к глянцевому боку… Лабастьера передернуло.
— Я знаю, о чем ты подумал, — сказал горбун, поднимаясь. — Но ты ошибаешься, король. Твоя семья тут ни при чем.
— Кто же они? Почему они живы?!
— Хороший вопрос для короля‑убийцы…
Да, время от времени «думатели» появляются и на Безмятежной. Но, не обладая телепатией, не имея возможности общаться с «оператором», такая куколка‑переросток живет недолго. И уже давно, чтобы облегчить муки несчастных, принято умерщвлять таких куколок сразу после обнаружения патологии…
— Ты — телепат? — догадался Лабастьер.
Старик покачал головой и промолвил:
— Выслушай же меня, король.

«Я вылупился на свет нормальной бабочкой, но через некоторое время у меня начал расти горб. Я скрывал это от чужих глаз довольно долго, пока позвоночник не перекосился окончательно и я не стал настоящим уродом. Но я вовремя сбежал в лес. Ведь бабочки с врожденными патологиями подлежали уничтожению, а мое уродство хоть и проявилось не сразу, но явно было врожденным. А я хотел жить.
Я уже не мог летать, горб не позволял крыльям работать правильно. Я построил себе хижину и стал коротать дни отшельником. Позднее я понял, как мне повезло, что я выстроил жилище вдали от путей т'ангов которых тогда тут было еще предостаточно. Целыми днями бродил я по лесу, изучая его. Я многое узнал и многому научился. Но я тосковал по обществу. Я был молод и жаждал любви. Мне хотелось хотя бы изредка просто перекинуться с кем‑нибудь словом. Но все это было для меня недостижимой роскошью.
Я часто приходил туда, где кипела работа по строительству колонии, и, оставаясь незамеченным, следил за бабочками, за тем, как они трудятся, как отдыхают, как любят друг друга… Иногда мне хотелось быть с ними, иногда я ненавидел их, иногда хотел умереть…
Однажды я увидел, как несколько бабочек вынесли в лес куколку‑переростка и оставили ее на погибель. Раньше я и не думал о том, что это несправедливо, а теперь перетащил ее в свое логово, стал ухаживать за ней и кормить. Я был почти счастлив: в мире появился кто‑то, о ком я мог заботиться… Но через неделю куколка умерла. Похоронив, я оплакивал ее несколько дней и зарекся повторять свой глупый поступок.
Но примерно через месяц я вновь наткнулся на выброшенных уродцев. На этот раз их было сразу три. Начался сезон дождей, было холодно, и они беспомощно ворочались в грязи. Я и сам был выброшенным уродцем, и я опять не выдержал. Я по очереди перенес их к себе в дом… Через неделю одна из куколок умерла. Но две остались живыми. Когда их было трое, они, плотно прижавшись, лежали рядом, поперек моего убежища. Когда мертвое тело было вынесено, место позволило мне растащить оставшихся на некоторое расстояние, чтобы им было посвободнее. Но вскоре они сползлись и вновь прижались друг к другу…
Я предположил, что они как‑то чувствуют друг друга и именно это примитивное общение и поддерживает их. Они не умирали, и в моей жизни тоже появилась цель. Каждый день я обходил единственное тогда селение по периметру и, когда куколок‑уродов выбрасывали, волок их к себе. Одни из них умирали, другие — нет. При этом оставшиеся в живых всегда жались друг к другу, и я стал подозревать, что они не просто ощущают друг друга, но и как‑то общаются.
Я успевал находить для них пищу, кормить их, убирать испражнения… Все эти бедолаги стары почти так же, как я. В какой‑то момент куколок с нарушением развития перестали выносить из селения живьем, по‑видимому, заметив их исчезновение. Возможно, решили, что их тела пожирают звери, и «из милосердия» стали сперва убивать…
Наблюдая за своими питомцами, я уверился в том, что они общаются. Стоило мне, например, кольнуть чем‑нибудь острым одного из них, как вздрагивали все… Мне хотелось знать, о чем они думают, испытывают ли они благодарность ко мне, как, не имея ни слуха, ни зрения, они представляют себе мир…
Долго не мог я решиться на один дерзкий шаг. Когда мое уродство еще не проявилось до опасной для меня степени я вместе с несколькими другими юношами был свидетелем создания первого свода законов Безмятежной. В «Реестре дозволенных приспособлений» было указано, что строжайше запрещено создавать приборы для чтения чужих мыслей.
Нас сильно удивило само предположение о возможности создания такого прибора, и мы спросили об этом королеву Наан. Тогда, на заре нового мира, королевские особы еще запросто общались со своими подданными. И она показала нам этот прибор, назвав его «мнемопроектором» и объяснив, что он позволяет не только читать, но и записывать мысли. Она рассказала, что это один из тех механизмов, которые они с королем вывезли с Земли и которые будут или уничтожены, или надежно спрятаны в известном только королевской семье месте.
Столица еще не была построена полностью, корабль еще не стал «Золотым замком», и я знал, где лежит мнемопроектор, если, конечно, его еще не спрятали и не уничтожили. Но пробраться в корабль я не решался, пока однажды почти все самцы не покинули город, отправившись расчищать Безмятежную от т'ангов.
Вот тогда, ночью, я проскользнул в корабль и выкрал мнемопроектор с двумя обручами‑мнемодатчиками. Все прошло так гладко потому, что столица тогда еше не имела внешних врагов и охрана ей была попросту не нужна. Безмятежная тогда была по‑настоящему безмятежной.
К тому времени я содержал двенадцать куколок. Как и сейчас, они лежали в четыре ряда по трое, касаясь друг друга боками и торцами. Я натянул обруч на одного из них спереди, со стороны жвал, другой надел на свою голову и включил прибор…
Мир, в который я окунулся, не был похож ни на что. Сначала он состоял лишь из абстрактных фигур и понятий, пронизанных в то же время всем спектром чувств — от любви до отчаяния. Но как только я «тринадцатым блоком» включился в эту систему, состоявшую ранее из дюжины поддерживающих друг друга душ, мои мыслеобразы тут же стали частью этого мира. Он жадно впитывал их в себя и брал на вооружение. И вот уже я стал одной из прекрасных, любящих друг друга бабочек, путешествующих по волшебному, подвластному их желаниям миру…
Мы летали в небесах, цвет которых менялся в зависимости от нашего настроения, мы проникали в недра планеты и лепили скульптуры друг друга из раскаленной магмы, мы конструировали модели вселенных, в которых не было смерти, а время, двигаясь вспять, лишь омолаживало нас. Мы говорили с богом, и он признал нас равными себе…
И в этой модели, ничуть не менее осязаемой, чем реальный мир, имелся маленький изолированный уголок, в котором покоились наши реальные уродливые тела. Которые жрали и испражнялись, и обеспечивать это должен был я. Лишь от меня зависело, будут ли и дальше продолжаться эти волшебные игры разума, и мои подопечные, сосредоточившись на этой задаче, как смогли, решили ее.
Обучив меня медицине и предсказывая будущее, они сделали меня колдуном. Я больше не добывал для них пищу сам, ее стали приносить нам бабочки. И еще мои питомцы продлили мне жизнь: пока живут они, не умру и я. Для этого я сплю среди них, крепко к ним прижимаясь, и они переливают в меня часть своей жизненной энергии. А сами они, замедлив до предела свой метаболизм, будут жить еще очень долго…
Теперь, король, ты знаешь обо мне все. Ты не знаешь лишь того, зачем я позвал тебя».

— Ты позвал меня? — поразился Лабастьер.
— Может быть, я, может быть, они, а возможно, ты сам позвал нас. Я знал, что ты выйдешь на мою тропу, знал, когда, и я встретил тебя.
— Я и не сомневаюсь, что это не было случайностью.
— Конечно. Так вот, король, я позвал тебя, чтобы сообщить: сегодня решится судьба Безмятежной. Сегодня она повернет свое течение, изменится, чтобы уже никогда не быть прежней. И то, в какую сторону она повернет, зависит от тебя.
— Хватит говорить загадками, колдун. Если тебе есть что сказать, скажи это прямо.
— Тот, кого боялся твой дядя‑думатель, не уничтожен.
— Но Земля…
— Земли больше нет. А вот ОН… Он скоро будет здесь.
Лабастьеру не нужно было объяснять, насколько это опасно.
— Мы можем помочь тебе победить, — продолжал колдун, — но ты должен поклясться, что, когда победа будет одержана, ты выполнишь три наших желания, какими бы странными или ужасными они тебе ни показались.
— А тебе не кажется наглостью, старик, ставить такие условия королю?
— Можешь оскорбиться и уйти прочь. Но уже завтра ОН будет на Безмятежной, а послезавтра будет править ею.
— Чего ты хочешь?
— Я открою это лишь тогда, когда ты вернешься с победой. Но клятву выполнить три наших желания ты должен дать сейчас и публично.
— Где ж я возьму тебе публику? — удивился Лабастьер. И в этот миг позади него раздался крик Ракши:
— Мой король, вы живы?!

Глава 5

Есть ли дело лесному змею
До пронизанных синью небес?
Нет? Зачем же, покинув землю,
Он на верхнюю ветку влез?
Брюхом к солнцу разлегшись, дремлет.
Сновиденья полны чудес…
«Книга стабильности» махаонов, т. XVIII , песнь IV ; «Трилистник» (избранное)

Это пробуждение было намного легче, чем предыдущее. Грег открыл глаза. Крышка саркофага поползла в сторону. Грег потянулся и почувствовал тяжесть в руках. Искусственная гравитация была включена. Покряхтывая, Грег уселся на своем ложе и спустил ноги вниз.
— Самцы хитры одинаково, независимо от размера, — услышал он голос Миам, обернулся и увидел ее порхающей в метре от него.
— Чем я тебе досадил на этот раз? — спросил он.
— Да нет, ничем. Но твои последние слова окончательно вскружили голову Лиит. «Если что стрясется…» — передразнила она. — Что с тобой могло случиться во время сна?
— Дело не во сне. Гиперпрыжок — штука рискованная. В принципе есть вероятность выйти из подпространства не в пустоте, а внутри космического тела… — Миам презрительно сморщилась, показывая, сколь, по ее мнению, мала такая возможность, но Грег, не обращая на это внимания, продолжал: — Еще вероятнее оказаться в чрезмерной близости от звезды и превратиться в пепел или быть раздавленным гравитацией…
— Но в этом случае погибли бы мы все, — резонно заметила Миам, — при чем же тогда «пусть знает, если что стрясется…»?! Однако бедняжка Лиит никаких разумных доводов не слышит. Все это время она была сама не своя…
— И где она сейчас? — спросил Грег, вставая.
— Любуется на сверхновую, зажженную думателем. Она вбила себе в голову, что живым тебя больше не увидит, и я не смогла уговорить ее пойти со мной проверить, как проходит твое пробуждение.
— Как там император? — сменил тему Грег.
— Старательно показывает нам, что мы должны его освободить.
— О'кей, — бросил Грег, — пойдем глянем.
Он двинулся в рубку, Миам полетела за ним.
Увидев его, Лиит лишь на миг оторвалась от экрана, сердито кивнула и вновь уставилась на сияющий там оранжево‑голубой цветок. Грегу показалось, что лицо ее заплакано, и в душе его шевельнулось раскаяние. «Но я же сказал так не для того, чтобы расстроить ее, а наоборот, — оправдался он перед собой мысленно. — И вообще, сейчас не до глупостей».
Он обернулся к Лабастьеру, сидевшему там, где его и оставили. Две вооруженные самки, имен которых Грег не знал, расхаживали поодаль, внимательно наблюдая за своим бывшим супругом. Грег присел перед ним на корточки и осторожным движением снял со рта пленника полоску липкого флуона.
— Развяжи меня, бескрылый! — немедленно потребовал Лабастьер.
— Мне нужны координаты Безмятежной.
— Ты получишь их сразу, как только освободишь меня. Ты не понимаешь! Я едва остаюсь в здравом уме. Быть в одном‑единственном теле, смотреть одной парой глаз, чувствовать себя уязвимым и смертным — это и без того тяжелейшая несвобода, а быть при этом еще и связанным — просто невыносимо.
— Ты начнешь мстить мне и самкам.
— Нет! Ты не представляешь, как изменили мою психику столетия ощущения бессмертия. Сейчас, когда я нахожусь в единственной телесной оболочке, для меня нет ничего важнее ее сохранности. Я готов на все, я выполню любые ваши условия, лишь бы вы оставили мне жизнь и дали возможность продлить ее.
— Трус, — презрительно процедила Миам.
— Тебе этого не понять, самка. Ты никогда не была бессмертной.
— Не развязывай его, — сказала Миам Грегу. — Обойдется. Он и так скажет нам все, что угодно. Ведь Безмятежная — его единственный шанс сохранить свою жалкую жизнь.
— Если я не буду иметь гарантий, что смогу продолжить ее в новых воплощениях, я не скажу ничего. Одна‑единственная жизнь для меня — миг, и я не буду за него цепляться.
— Что может послужить для тебя такой гарантией? — спросил Грег, решив, что доводы Лабастьера похожи на правду.
— Доверие. Освободи меня.
Грег кивнул и стал развязывать путы. Самки‑часовые вскинули бластеры, но Миам остановила их жестом, пропев что‑то на языке бабочек.
— Похоже, только ты, бескрылый, не потерял в этой компании разум, — пробормотал Лабастьер, разминая затекшие кисти рук. — Прежде чем прыгать к Безмятежной, мне нужно нацепить блокиратор. Я не хочу соединять свой разум с разумом короля колонии. Он может оказаться сильнее меня, как сильнее оказался думатель. Тот полностью подавил мою волю, я растворился в нем и освободился лишь тогда, когда он сгорел в короне Солнца.
— Но ведь мы прыгнули в гиперпространство!
— Он успел сгореть раньше… Мы ушли в подпространство за несколько секунд до взрыва… Ни одно существо на свете не испытывало, наверное, столько боли и страха, сколько испытал за последние несколько дней я.
— Земли больше нет? — спросила Миам изменившимся голосом, по‑видимому, впервые по‑настоящему осознав произошедшее.
Лабастьер молча кивнул.
— Итак, тебе нужен блокиратор, — вернулся к теме Грег. — А где его взять?
— Я прихватил с собой все, что связано с мнемотехнологиями, — ответил Лабастьер. — На Безмятежной эти приборы воссоздать пока что невозможно.
Оказалось, что блокираторов на корабле несколько десятков. Когда одна из сережек была пристегнута к уху Лабастьера, он спросил Грега:
— Тебе сейчас снова придется уснуть?
— Мы куда‑то спешим? — поинтересовался тот.
— Нет, но и особого смысла задерживаться я тоже не вижу. Наше оружие — внезапность.
— Насколько я понимаю, сейчас, когда в твоем ухе это украшение, нам можно не бояться утечки информации? А мне нужно поесть.
— Совсем забыл о прожорливости бескрылых.

Вот это был по‑настоящему королевский обед! То, что он состоял сплошь из концентратов и замороженных продуктов, аппетит Грегу не портило. Бабочки с удивлением смотрели на накрытый им стол, но как тот ни уговаривал их отведать человеческой пищи, согласилась это сделать только сменившая гнев на милость Лиит.
Грег сожрал два бифштекса, порцию лягушачьих лапок, рисовый пудинг с земляничным джемом и взбитыми сливками, выдул банку ультраколы и еле удержался от того, чтобы хлебнуть виски. Ложиться в анабиоз, находясь под воздействием алкоголя, крайне вредно. А похмелья страшнее и представить себе трудно. И без того несварение и метеоризм ему уже обеспечены.
Лиит под неодобрительными взглядами соплеменников попробовала по кусочку всего, что ел Грег, и выглядела при этом абсолютно счастливой.
— Ну, все! — сказал Грег, отдуваясь. — Теперь я еще в гальюн сбегаю, и можно нырять.
Программируя прыжок по указанным Лабастьером координатам, Грег спросил его:
— Что нас ждет там? Ты решил воевать?
— Не сразу, — отозвался тот. — На планете обжит лишь маленький клочок суши. Мы сядем в глуши, в девственной чаще, чтобы основать там свою, альтернативную колонию. Своего присутствия мы до поры выказывать не будем. Урании и приамы будут усиленно плодиться, и мы будем строить город‑крепость.
— И снова они будут рожать тебе сыновей‑клонов?
— Ни в коем случае. Неокрепшее сознание новорожденных телепатов будет беспомощно перед нынешним королем Безмятежной.
— А блокираторы?
— Блокираторы сделали бы их отдельными личностями, а это мне тоже ни к чему. Нет, размножаться я начну только после победы.
— А что будет с людьми?
Лабастьер отвел глаза.
— Это трудный вопрос. Ты можешь сказать уверенно, что твои соплеменники не решат сразу же уничтожить бабочек?
— Не могу, — признался Грег.
— Я посоветовался с Миам и остальными, и вот что мы решили. Для начала мы снова разбудим только тебя. Ведь ты уже стал полноправным членом нашего общества. А потом, когда будут улажены дела бабочек, мы вместе разработаем план возрождения твоей расы. Чтобы это никак не ущемляло наши интересы.
Грег помолчал, обдумывая сказанное. Жестко, но другого варианта нет.
— Ладно, — согласился он. — Но давайте чуть‑чуть изменим ваш план. Два человека не страшнее для бабочек, чем один. Давайте вы разбудите меня и… — Он хотел сказать «Клэр», так как уже много раз думал об этом… Но внезапно перед его внутренним взором возникло личико Лиит. И этот внутренний взор никак не предавал разницы между его и ее размерами… — И все, — закончил он. — Я передумал.

Утопив кнопку запуска гиперпространственного привода, Грег кинулся в анабиозный отсек и забрался в саркофаг. Через несколько минут, когда под действием дыхательной смеси сон уже обволакивал сознание, он увидел, что за прозрачной крышкой возле него собрались все пять оставшихся в живых бабочек. Поймав взгляд Лиит, Грег с трудом приподнял руку и чуть заметно пошевелил пальцами.
Лабастьер перелетел к пульту ручного управления саркофагами. Крышка над Грегом отползла чуть в сторону, открыв небольшую щель. «Что происходит?» — с ленивым удивлением подумал Грег.
— Прости нас, бескрылый, — сказала Миам, подлетев к его уху. — Мы обманули тебя. Еще раньше мы решили, что на Безмятежной будить тебя не будем. Сперва мы разрешим собственные проблемы. Без тебя. Это решение принято единогласно, но Лиит захотела разделить с тобой эту участь. Мы разрешили ей. Она уснет вместе с тобой и проснется, когда проснешься ты.
«Если я когда‑нибудь проснусь…» — вяло подумал Грег, не имея душевных сил даже на возмущение. Лиит скользнула в щель, и саркофаг вновь герметично закрылся. Грег уснул, чувствуя, как самка покрывает поцелуями его великанские для нее губы.

…Ракши, Лаан и еще пара гвардейцев вломились в усыпальницу думателей с обнаженными саблями и остановились, как вкопанные, оглядываясь по сторонам.
— Он причинил вам вред? — спросил наконец Ракши, указывая на колдуна. — Убить его?
— Если ты готов, пойдем наверх, — сказал Лабастьеру колдун, не обращая внимания на непрошеных гостей.
— Спрячьте сабли, — приказал им король. — Мы выходим.
Наверху, в лучах яркого дневного солнца, возле дома колдуна Лабастьер увидел весь свой отряд, состоящий теперь из восьми сороконогов и пятнадцати бабочек, включая самок. Отыскав среди них бледное от волнения лицо Мариэль, он, улыбнувшись, успокаивающе кивнул ей.
— Каждая потерянная минута грозит судьбе Безмятежной, — напомнил Лабастьеру старый маака. — ОН зол на тебя. И есть за что.
Лабастьер кивнул.
— Слушайте все! — крикнул он. — Стойте и слушайте. Я, король Безмятежной, Лабастьер Шестой, находясь в здравом рассудке и твердой памяти, по собственной воле клянусь. Если этот старик, — король указал на колдуна, — своими сведениями действительно спасет сегодня мою колонию от смертельной беды, я выполню три его желания, какими бы странными или страшными они ни оказались. Я не остановлюсь ни перед чем. Королевская клятва — клятва жизни. Если я преступлю ее, я должен умереть от руки того, кому она дана.
Сказав это, Лабастьер чуть помедлил… Затем встал перед колдуном на колени и поцеловал его руку. Королевская свита ахнула.
— Дай мне карту, по которой ты нашел меня! — приказал колдун, когда Лабастьер поднялся.
Король протянул ему флуоновый свиток. Колдун развернул его и, выдавив ногтем крестик в левом верхнем углу карты, сказал:
— Скачите туда во весь опор. Затаитесь. Через два с половиной часа тут сядет корабль с Земли. Убейте всех, кто из него выйдет. Тех же, кто спит в нем, — не трогайте. Спешите! Не медлите ни минуты!
— Вперед! — крикнул Лабастьер, вспорхнув в седло к Умнику. И отряд помчался к указанному колдуном месту.
А уже через час в темнеющем небе Безмятежной засияла сиреневая звезда.

Глава 6

Жухлые, жухлые травы вокруг,
Нет стебелька живого.
Травы мертвы, но меж ними паук
Сплел свой узор суровый.
Очень надеется он, что вдруг
Жизнь возродится снова.
«Книга стабильности» махаонов т. X , песнь III «Трилистник» (избранное)

— Вот он! — крикнул Лаан, и все обернулись туда, куда король указывал. Ночное зрение позволило бабочкам увидеть, как огромное тело звездолета медленно опускается в чащу леса позади них — там, где они были минут десять назад. Какая сила делает его движение плавным? Почему они не видели его раньше? Почему он не падает — корабль весом в сотни тонн? Впрочем, как раз этот факт Лабастьера Шестого не удивил, ведь он видел, как взлетал над Безмятежной «Золотой замок», и начинался тот полет со столь же неестественно медленного подъема…
Развернувшись, отряд поспешил к месту посадки корабля. Несмотря на то что двигался тот с величественной неторопливостью, масса его была так велика, что король и его свита почувствовали, как колыхнулась почва, да так основательно, что некоторых сороконогов повело с тропы в сторону.
— Оружие к бою! — скомандовал Ракши, и гвардейцы ощетинились смертоносными приспособлениями — и старыми, традиционными, и новыми, сконструированными Тилией и введенными в воинский обиход совсем недавно.
Однако, когда отряд добрался до места, выяснилось, что спешить было необязательно. Звездолет стоял на поляне леса гигантской безжизненной металлической башней, и никто из него не высаживался.
Отряд спешился.
— Думаю, те, кто к нам пожаловал, хотят дождаться рассвета, — предположил Лабастьер. — Я бы, во всяком случае, на их месте поступил именно так.
Трудно было не согласиться с этим. Если есть возможность оглядеться в незнакомом месте при дневном свете, лучше так и сделать, ведь ночное зрение неполноценно и обманчиво. Выставив караульных наблюдателей, отряд углубился обратно в чащу и стал готовить лагерь. Первым был разбит и тщательно замаскирован королевский шатер, по традиции — квадратный, в котором спальни пар маака и махаонов отделялись друг от друга диагональной перегородкой с клапаном.
Мариэль выглядела встревоженной.
— Рядом с этой копией «Золотого замка» конструкции Тилии кажутся невинными игрушками… — поделилась она своими опасениями с мужем. — Сколько воинов может прятаться в такой махине? Готовы ли мы к встрече с ними? И чем они вооружены?
— Я прекрасно понимаю твои сомнения, дорогая, — кивнул Лабастьер, стаскивая с себя одежду, от которой за прошедшие сутки его тело уже изрядно устало. — Но я решил довериться колдуну.
— Почему? Я не понимаю, с какой стати ты отдаешь наши жизни в руки этого ужасного существа?! — воскликнула королева.
— Вот‑вот, — послышался из‑за загородки сварливый голос Лаана. — А эта безрассудная клятва, которую вы дали ему… Мало ли что ему придет в голову потребовать от вас! Я бы назвал это безответственной выходкой. Если бы меня, конечно, об этом кто‑нибудь спросил.
— Но тебя никто не спрашивал, — заметил Лабастьер.
— А зря, — парировал Лаан.
— Перестаньте браниться, — раздался голос невидимой королю Фиам, и она тут же стала видимой, расстегнув клапан и отведя полог в сторону. — Ведете себя, как гусеницы. И, между прочим, ответственность за это, ваше величество, лежит на вас. Вы ведь ничего нам не объяснили.
— Мне трудно объяснить, — отозвался Лабастьер, опускаясь на ложе, возможно, не самое мягкое, зато сухое и идеально чистое. — Слишком много он знает такого, чего не знает никто… Время и место приземления корабля он указал точно, а значит, скорее всего, он прав и в том, что в стычке с пришельцами мы способны победить.
— Или наоборот, — отозвалась Мариэль. — Смотря на чьей он стороне.
— Вот именно, — вновь поддакнул ей Лаан.
— Сговорились вы, что ли? — Лабастьер закрыл глаза. — Нет у нас другого выхода, кроме как довериться ему. Вы же видели, что он сделал с теми гвардейцами и их сороконогами, которых мы отправили сначала…
— Да, он опасен, — подтвердил Лаан. — Но это повод как раз не доверять ему. А не наоборот.
— При тех знаниях, которыми он обладает, ему не составило бы особого труда погубить нас более простым способом… — Переутомление сказывалось, и король еле ворочал языком. — Я верю ему.
— На вашем месте, дорогой, я бы все же не теряла бдительности, — заметила Мариэль.
Но ее супруг уже мирно посапывал и не ответил ей.

— Мой король, проснитесь! — Лабастьер открыл глаза и увидел склонившегося над ним Лаана. — С поста просигналили, а значит, корабль ожил!
Выскочив наружу и одеваясь на ходу, Лабастьер добрался до ближайшего часового, залег рядом с ним и замер, как и остальные, прячась в листве. В середине ствола звездолета зияло отверстие. Возле него порхала странно одетая самка маака.
— Одна? — шепотом спросил Лабастьер.
Гвардеец покачал головой:
— Было четверо. Три самки и самец…
— Где остальные?
— Вернулись внутрь.
— Почему вы не стреляли?
— Ваше величество… Самец… Мы не смогли…
— Что вы мямлите?! — все так же шепотом возмутился король, но тут же понял, в чем дело. Из отверстия выплыла небольшая площадка какого‑то транспортного средства. На ней сидели трое: две самки и… он сам.
— Вот, — сказал гвардеец.
Лабастьер Шестой тряхнул головой. А чему он, собственно, удивляется? Он знал, что правитель уничтоженной им Земли — его физическая копия. И все же это так странно — увидеть себя. И считать при том, что это смертельный враг.
Самка, которую король увидел первой, тоже уселась на летучую площадку, и та двинулась вниз, одновременно смещаясь по дуге вправо — как раз к тому месту, где со своими бойцами и прятался король. Правильнее всего было бы начать стрелять тогда, когда наружу из корабля вылетят все его обитатели. Но сколько их там еще? Десятки? Сотни? Тысячи?.. «Будем истреблять по мере появления», — решил король.
— Приготовиться к бою! — вполголоса приказал он, вскидывая арбалет. Еще недавно всякое дистанционное оружие на Безмятежной было строжайше запрещено. Теперь же арбалеты были приняты на вооружение гвардии вместе со сконструированными Тилией огнестрельными трубками, ручными бомбами и прочими смертоносными приспособлениями. Однако король отдавал предпочтение механическому оружию.
— Огонь! — скомандовал он.
Но никто не стрелял.
— В чем дело? — огляделся король, вскипая.
— Ваше величество, — сказал часовой, и король узнал его: гвардейца звали Шостан, — мы не можем стрелять, пока там… вы.
— Я здесь, болван, а не там!
— Но там вы точно такой же…
Как и все на свете, преданность имеет свою оборотную сторону. Поняв, что объяснения бесполезны, Лабастьер обернулся к пришельцам и всмотрелся в лицо своего двойника. И вдруг отчетливо осознал, что их абсолютное сходство несет страшную угрозу. «Если меня убьют, — подумал он, — все эти болваны беспрекословно примут власть Лабастьера‑с‑Земли… А раз так, я должен решить эту проблему сам».
Летающий плотик был уже совсем близко. Король поднялся во весь рост и, целясь, прищурился. Как раз в тот миг, когда Лабастьер‑с‑Земли заметил его и их взгляды встретились, король нажал на спусковой крючок. Пружина с тихим звоном выпрямилась, а миг спустя пришелец, схватившись руками за торчащую из груди стрелу, хрипя, завалился на бок, сполз с кресла водителя и рухнул в траву.
Оцепенев, король смотрел на фигуру убитого им двойника, поражаясь тому пьянящему наслаждению, которое он внезапно испытал. Перед его внутренним взором вновь и вновь прокручивалась эта сцена: он жмет на курок, его двойник смотрит ему в лицо, стрела пронзает тому грудь, и что‑то между ними происходит… Что‑то непостижимое, но очень важное… Внезапно Лабастьер‑с‑Земли шевельнулся, повернул голову, и их взгляды встретились снова. Неверным движением умирающий сдернул со своего уха клипсу, лицо его исказилось — то ли в улыбке, то ли в оскале.
Боль пронзила короля насквозь. Выронив из рук арбалет, он повалился на землю и скрючился в судороге.
— Что с вами, ваше величество?! — воскликнул Шостан.
— Оставь! — прохрипел Лабастьер. — Бей остальных.
…Муки агонии отпустили его так же внезапно, как и одолели. Вновь сжимая в руках арбалет, Лабастьер, пошатываясь, поднялся и огляделся.
Летающий плотик пришельцев, став неуправляемым, висел в метре от почвы и медленно кружился вокруг себя. Самки на нем в панике что‑то выдергивали из‑за поясов… Такого оружия Безмятежная еще не видывала. Только что царившая в лесу тишина сменилась звуками боя. Три невидимых луча бластеров, установленных на режим максимальной мощности, хлестали по стволам травянистых деревьев, моментально пережигая их пополам. Горящие деревья со скрипом и грохотом падали на землю, ревели и выли перепуганные сороконоги, пытаясь сорваться со своих привязей, кричали раненые гвардейцы…
Лабастьер тряхнул головой, отгоняя наваждение.
— Я сказал «огонь»! — заорал он хрипло, увернулся от падающего дерева и взлетел. — Огонь! — крикнул он уже окрепшим голосом, на лету перезаряжая арбалет.
Не прекращая стрельбу, земные самки бросили вертящийся на месте летучий плотик и, расправив крылья, полетели назад, ко входу в звездолет. Словно очнувшись, бабочки Безмятежной принялись палить в них из всего, что только было в руках. Грохотали огнестрельные трубы, свистели и звенели, ударяясь о корабль, пули и стрелы…
Миг — и две из трех земных самок были убиты или ранены, во всяком случае, обе они рухнули вниз. Теперь смертоносным огнем поливала вокруг только одна оставшаяся земная бабочка, почти добравшаяся до входа в звездолет… Лабастьер, поднявшийся над кронами деревьев, был с нею почти на одном уровне. Он прицелился… Но нажать на спуск никак не мог себя заставить. Ему ничто не помешало выстрелить в своего двойника, но тогда было совсем другое дело. Теперь‑то он знал, каково это — умирать…
«Почему я снова должен убивать? — подумал он. — Потому что я — король, и если верить колдуну, только так я смогу спасти вверенную мне колонию… Но это самка. И она одна. И это я уничтожил ее мир…» Промедление сыграло роковую роль. Самка заметила Лабастьера и миг удивленно смотрела на него. Затем ее черты перекосились от ненависти, словно она узнала своего давнего врага, и она вскинула руку с оружием. Боль обожгла королю плечо, пальцы разжались, и арбалет выпал.
Король почувствовал, что потерял возможность управлять полетом и валится вниз. Крылья, прожженные в нескольких местах, превратились в лохмотья и уже не способны были удерживать его в воздухе. Ударившись о землю, Лабастьер Шестой потерял сознание, но за миг до этого успел услышать грохот взрыва…

— …Ваше величество! Ну, пожалуйста… — глухо, словно через тампоны в ушах, услышал он причитания Мариэль.
— Да?.. — простонал Лабастьер, открывая глаза. Болело плечо, все тело ныло, и немного кружилась голова.
Мариэль осыпала его лицо поцелуями.
— Давно я так лежу? — спросил он.
— Вы были без сознания около получаса, — ответил ему Лаан, сидящий на корточках рядом.
Король мягко отстранил супругу и, с трудом усаживаясь, огляделся. Кости вроде бы целы… Вокруг него толпились друзья и соратники. Вид многие из них имели плачевный.
— Где она? — спросил Лабастьер.
— Кто? — удивилась Мариэль.
— Вы спрашиваете о той бабочке, что стреляла в вас? — догадался Лаан.
— Да.
— Она мертва. Ракши бросил в нее гранату, но промахнулся. Ее убило осколками: граната ударилась о стену звездолета.
— Кто из наших?..
— Есть раненые, — опередил окончание вопроса Лаан, — чуть ли не каждый получил то или иное увечье, особенно много обожженных. Четверо гвардейцев погибли. Одного сороконога придавило деревом.
— Фиам, Тилия?..
— Все самки целы и невредимы.
Король вздохнул с явным облегчением и погладил руку Мариэль, лежащую на его колене. Затем спросил:
— Кто‑нибудь еще вышел из корабля?
— Нет. И, похоже, там больше никого. Иначе они закрыли бы вход, но он так и остался открытым. Если, конечно, это не ловушка.
— Мы ждем, и мы готовы к встрече! — возбужденно встряла в разговор подоспевшая Тилия. — Вот что у них было, — с горящими от восторга глазами она продемонстрировала небольшой матово блестящий предмет в руке. — У нас их четыре! Как они устроены, я еще не разобралась, но в обращении они очень просты. Вот это — регулировка силы, а это…
— Тилия, прошу вас, будьте осторожны, — простонал Лабастьер, почувствовав, что головокружение внезапно усилилось. — Бедняга Ракши женат на стихийном бедствии, — вымученно улыбнувшись, сообщил он Мариэль, найдя ее лицо сквозь серебристое обморочное мерцание. — Что‑то мне худо… Дорогая, помогите мне лечь.
Несмотря на звон в ушах, Лабастьер услышал, как Лаан разгоняет собравшихся:
— Его величеству дурно, ему нужен покой. Разойдитесь же!..

…Переждав два дня, решили, что на ловушку это не похоже. Глупо было бы устраивать такую ловушку, прилетев на чужую планету. Ну, поймаешь тех, кто первым решится разведать, а дальше что?
Оснащенные трофейным оружием пришельцев, внутрь корабля вошли трое: Лаан, Ракши и Лабастьер. Причем последнему долететь до входа помогли. Несмотря на то что Фиам основательно поработала над его крыльями, было сомнительно, что король когда‑нибудь сможет самостоятельно летать. («Будем болтаться на шарах на пару с Пирроном», — невесело пошутил он, узнав об этом.)
Обследование земного корабля длилось целые сутки. Главными находками короля и его свиты стали две сотни спящих бескрылых гигантов и два контейнера с куколками неизвестных на Безмятежной видов бабочек. Тенью памяти предков Лабастьер помнил, что на Земле когда‑то жили четыре вида бабочек, но материальное подтверждение этому увидел впервые.

— Мне не хочется, но кто‑то должен сказать это первым, — объявил Лаан, когда обсудить увиденное они собрались в помещении с огромным овальным столом, который у спящих великанов явно предназначался для совещаний, и втроем забрались в огромное кресло. — Я думаю, мы должны убить бескрылых, пока они не проснулись и не сделали это с нами. — Было отчетливо видно, что он потрясен и даже напуган.
— Ты готов взять на себя исполнение своего приговора? — спросил Лабастьер, внимательно глядя другу в лицо.
— Мы должны думать о благе Безмятежной.
— А куколки? Их ты тоже предлагаешь убить?
— Не знаю.
Король обернулся к Ракши:
— А вы, мой друг, как считаете?
— Мы же убиваем ненормальных куколок, которые не становятся бабочками, — отозвался тот.
— А эти — точно ненормальные, — вторил Лаан. — Так что это даже не убийство…
— Я тоже так думал раньше, — ответил король. — Но кое‑что заставило меня изменить мнение… Куколки колдуна… Думатели. И он, кстати, сказал нам: «Тех, кто спит в корабле, не трогайте». А вы, Лаан, как мне кажется, увлеклись казуистикой.
— Возможно. Но не слишком ли вы доверяете этому горбуну? — опять завел давешнюю песенку Лаан.
— Разве мы не убедились в том, что он спас Безмятежную от неожиданного нашествия? — возразил король. — Мне абсолютно ясно, что, не подоспей мы вовремя, здесь возникла бы новая колония и у нее был бы правитель, ни в чем не уступающий мне. Вы видели его.
— Так‑то оно так, но…
— А потому я уверен, что решение на этот счет мы должны принимать, только посоветовавшись с колдуном.
— Есть и еще кое‑что, — сказал Ракши.
— Что? — обернулись к нему Лабастьер и Лаан.
— Вы спросили меня о куколках, но не спросили о бескрылых.
— У тебя есть особое мнение о них? — спросил Лаан.
— Пожалуй. Вы помните первого из них, увиденного нами? Того, на груди которого спит бабочка…
— Еще бы! — с деланой бравадой воскликнул Лаан. — Самку махаона такой изумительной красоты не забудешь…
Ракши согласно кивнул и продолжил:
— Мне кажется, она пошла на это сознательно. Чтобы те, кто войдет в корабль, увидели, что бабочки и бескрылые могут жить в мире и могут даже любить друг друга.
— Да‑а… — протянул Лаан, качая головой, словно говоря: «Не ожидал от вас, дружище, такой безответственной сентиментальности». Причем делалось это явно для короля. Но тот хладнокровно констатировал:
— Считаю это предположение не лишенным смысла и предлагаю возвращаться, не принимая пока никаких решительных действий. В конце концов, я дал клятву, и я исполню ее.
— А если это трюк? — возразил Лаан. — Если они заставили бабочку лечь туда? Вдруг в наше отсутствие они проснутся?!
— Мы оставим здесь кого‑то из воинов, и если это случится, те примчатся и сообщат об этом, — заявил Лабастьер.
— И что это изменит? — не унимался Лаан. — Что сможет противопоставить основательно потрепанная горстка бабочек двумстам великанам?
— Что же предлагаете вы, мой друг?! — начал злиться король. — Вы все только отрицаете…
— Мой король, сейчас я обращаюсь к вам не как ваш подданный, не как ваш преданный слуга и со‑муж, а как друг. Не делайте Безмятежную заложницей ваших представлений о чести. На одной чаше весов — сумасбродная клятва сумасшедшему горбуну, на другой — ваш народ… Бескрылых нужно убить.
Лабастьер молчал. Все это ему сильно не нравилось. Но доводы Лаана были более вескими, чем его собственные. Лаан и Ракши смотрели на него испытующе. Внезапно со стороны входа в помещение раздалось хриплое хихиканье. Вздрогнув от неожиданности, все трое обернулись. В проеме стоял колдун.
— Сумасшедший горбун явился к вам сам! — заявил он.
Из‑за его спины выступил и в низком поклоне склонился перед Лабастьером гвардеец Шостан:
— Ваше величество, этот старик пришел в лагерь и заклинал вашим именем доставить его к вам в корабль. Мы сомневались, следует ли это делать, но…
— Вы правильно поступили, — остановил его король, — возвращайтесь. — А затем обратился к колдуну: — Чем обязаны вашему визиту?
— А ты не помнишь? Должок! За тобой должок!.. — Морщины на лице колдуна сложились в подобие улыбки. — Не зря я боялся не поспеть. Вдруг забудешь…
— Это действительно чуть было не случилось, — признался король. — Я не отказываюсь, но прав и мой друг Лаан: на свете есть нечто даже более высокое, чем королевская честь. Королевский долг перед своими подданными.
— Готовишься преступить клятву?
— Я исполню ее. Но не из слепого подчинения своему слову, а потому, что верю: вы действуете на пользу Безмятежной. И я прошу вас, если ваши желания действительно так странны и страшны, как вы предупреждали, пожалуйста, объясняйте нам их глубинную суть… Чтобы зря не мучился я, чтобы мои товарищи видели, что я не променял долг на гордыню.
— Ох и народец же вы, короли, — покачал головой колдун. — Слово дадут, а потом еще и объяснений требуют… — Говоря это, он подошел к креслу и протянул руки. — Помогите мне, что ли, к вам забраться.
Оказавшись в кресле четвертым, он уселся на мягкую бархатистую поверхность, нелепо растопырив кривые ноги, и сказал:
— Ладно. Я расскажу вам то, что знаю. Всю эту авантюру придумал не я, а мои слепоглухонемые питомцы. Думаю, вы и сами это поняли. Я и они, мы живем уже очень долго. Я их глаза и уши, а они — мой разум. Они — это целая вселенная, замкнутая в себе, и я не могу объяснить вам всю цепочку событий, которые привели ее к тому или иному итогу. Я знаю только результат. Вот он. Жизнь — то, что приводит к разуму. Разум — то, что дает возможность миру осознать себя. Мир без жизни — груда мертвых камней. Мир без разума — груда камней, покрытых плесенью. Цель жизни в том, чтобы разума было как можно больше.
— Нельзя ли покороче?! — возмутился Лаан.
— Нет, — сказал колдун. — И не перебивай меня.
Лаан искательно посмотрел на короля, но тот лишь покачал головой, показывая, что согласен со старцем. А тот продолжал:
— Когда‑то давно случилась катастрофа, и разум, представленный бескрылыми, погиб. Они позаботились о возрождении и создали нас. Создали по образу и подобию своему. Но немного усовершенствовали. И допустили при этом ошибку, сделав возможным чтение мыслей. Именно это и погубило мир бабочек Земли. Его правитель понимал это и, готовясь к колонизации других миров, отобрал эмбрионы бабочек, не имеющих способности к телепатии. Только себе он позволил исключительные условия.
Так и вышло. На Безмятежной нет телепатов, кроме короля. И рано или поздно, через еще один виток развития, это приведет к очередной катастрофе. Ошибку нужно исправить, пока есть кому ее осознать. Я говорю о своих думателях. Безмятежную искусственно лишили двух видов бабочек из четырех — это мы тоже можем исправить. Наши создатели — бескрылые гиганты — исчезли, но и это мы можем исправить. И именно в этом мои питомцы видят свое предназначение. А когда оно будет выполнено, их противоестественный коллективный разум станет опасен для равновесия. Что мы должны исправить тоже.
Ты поклялся, король. И вот что ты должен сделать. Запустить жизненные процессы в хранилищах куколок, найденных вами на корабле, и разбудить бескрылых. Ты должен пресечь свой род, искусственно сделав себя и своего сына бесплодными. И ты должен убить меня и моих думателей. Вот и все.
Король и его друзья молчали, потрясенные услышанным. Первым очнулся Ракши:
— Ваше величество, это заговор! Я думаю, нам нужно начать выполнять его пожелания с конца и ограничиться единственным…
— Остановись, — приказал король. — Знания предков, которыми я обладаю, полностью подтверждают его правоту.
— Но что будет с нашей колонией, с ее укладом, когда в нем появятся новые виды бабочек да еще и бескрылые?! — вскричал Лаан.
— Безмятежная станет другой, — сообщил колдун. — Впрочем, меня тогда уже не будет. У каждого из нас своя миссия, выполнив которую нет смысла жить дальше. Бескрылые проявили щедрость, создав нас, и они не прогадали. Они как будто бы знали, что мы ответим тем же.
— Для начала мы разбудим того бескрылого, который с самкой махаона, — сказал король, пропустив мимо ушей туманные последние рассуждения горбуна. — Через него мы найдем общий язык с остальными. Что касается новых видов бабочек… Они родятся на той особой территории, которую мы недавно создали.
— В городе отступницы Наан? — уточнил Лаан.
— Вот именно, — подтвердил король. — Там все равно нет того уклада, о котором ты горюешь.
— В таком случае именно эта территория и станет моделью того, во что когда‑нибудь превратится вся Безмятежная…
— Возможно, ты и прав, — кивнул король.
— Это ужасно, — заявил Лаан.
Лабастьер пожал плечами:
— А меня, друг мой, эта перспектива не страшит так, как тебя. Мы жили в замечательном мире. Но все меняется, и кто‑нибудь обязательно назовет замечательным то, во что он превратится завтра…
— Но ваш сын…
— Мой сын проживет достойную и интересную жизнь. Я знаю его, как себя. Он не откажется от ответственности и будет горд тем, что его жертва ведет наш мир к равновесию. Что ж, — обратился король к колдуну. — Я выполню все сказанное тобой именно потому, что этого требует истина… Хоть мне и больно.
— Можно подумать, что я мечтаю о смерти, — отозвался колдун. — Мне кажется, этот пункт условий они ввели только для того, чтобы ты уверился в их бескорыстии. Да! Забыл добавить. Они не требуют немедленного исполнения клятвы. Отсрочка может длиться сколько угодно, ты сам, король, волен решать, когда какой пункт выполнять.

* * *

Это была их последняя ночь в лагере. На завтра был назначен выход в столицу тех, кто не оставался охранять звездолет.
— А вообще, — тихо сказала Мариэль, отдыхая после любовных игр, — мне понравилось это путешествие. Бескрылые… Если ты говоришь, что они и бабочки могут любить друг друга, так, может быть, это даже хорошо?
Он закрыл глаза. В памяти почему‑то возникли слова колдуна, на которые прежде он не обратил внимания: «У каждого из нас своя миссия… Бескрылые проявили щедрость, создав нас…» Что‑то в этом есть… Что‑то неуловимое… Внезапно четкое понимание множественных связей в судьбах бабочек Земли и Безмятежной, в судьбах прошлого и будущего, бабочек и бескрылых молнией озарило его сознание. Так вот в чем дело! Если бы бескрылые не создали бабочек, если бы затем когда‑то давным‑давно «первобабочка» Ливьен не нашла пещеру Хелоу, если бы не появился на Земле тысячеликий император Лабастьер, тогда некому было бы сегодня оживить бескрылых на Безмятежной… Их план по сохранению своего вида сработал. Не так прямолинейно, как они рассчитывали… Но они проявили щедрость… Выходит, весь наш мир — мир бабочек — лишь шестеренка в механизме их судьбы?.. Впрочем, нет. Мы ведь тоже остались.
Озарение длилось миг. Король открыл глаза и улыбнулся самке светло и печально одновременно.
— Ты не знаешь всего, дорогая, — сказал он. — Но рассказать все я не могу. Впрочем, ты права. Когда мы увидели самку махаона, спящую на груди бескрылого, мы тоже подумали об этом. Наверное, это все и решило… И если они действительно любят друг друга, то их любовь изменила мир и спасла многие жизни. Послушай‑ка, выплыло откуда‑то из глубины моей древней памяти:

Золотые звезды падают с неба 
в твои теплые ладони 
оставляя на них 
маленькие светящиеся блестки 

Знаешь что? 
Это мои поцелуи 
Которые я не успел дать тебе 
Мой ангел 
за весь этот короткий и длинный срок 

— Красиво… — помолчав, сказала Мариэль. — А что такое ангел?!
— По одному из поверьев бескрылых, это похожие на них существа, только с крыльями и живущие на небе, в ином мире…
— Может быть, это мы? — улыбнулась Мариэль.
— Так и знала, что это написал бескрылый! — раздался голос Фиам из‑за полога.
— Ну на‑адо же! — шутливо протянул король. — Вас уже целый час как не слышно, и мы были уверены, что вы спите…
— Мы затихли специально, чтобы вам было свободнее, — откликнулся Лаан. — Так она права? Это стихи бескрылого?
— Да. — Лабастьер помолчал, иша в памяти сведения. — Он покончил с собой, — сказал он наконец. — Проглотил смертельную дозу снотворного, запил большим количеством напитка, вроде того, которым когда‑то угощал меня Пиррон, и уснул навсегда…
— Как это печально, — сказала Фиам. — Скажите мне, почему так бывает — и у бескрылых, и у нас? Ведь самое главное — жить и продолжать свой род!
— Не беспокойся, дорогая, — откликнулась Мариэль. — Мы умеем извлекать уроки. Мы, наши дети, дети наших детей… Ведь это никогда не прервется, разве не так, дорогой?..
— Да‑да, конечно, — отозвался король, слегка повернув голову, так, чтобы жена не увидела его лицо. — Давайте‑ка спать.